Форум » НОВАЯ ХРОНОЛОГИЯ РУСИ » Как смердела "просвещённая Европа..." » Ответить

Как смердела "просвещённая Европа..."

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Европейцы, презрительно глядя на "варваров-русов", выбегавших зимой из бань на снег, любовно давили своих "просвещённых европейских вшей" под мышками... /БелоярЪ/ Города Разные эпохи ассоциируются с разными запахами. Средневековье вполне заслуженно пахнет нечистотами и смрадом гниющих тел. Города отнюдь не походили на чистенькие павильоны Голливуда, в которых снимаются костюмированные постановки романов Дюма. Патрик Зюскинд, известный педантичным воспроизведением деталей быта описываемой им эпохи, ужасается зловонию европейских городов позднего средневековья: «Улицы провоняли дерьмом, задние дворы воняли мочой, лестничные клетки воняли гниющим деревом и крысиным помётом, кухни – порченым углём и бараньим жиром; непроветриваемые комнаты воняли затхлой пылью, спальни – жирными простынями, сырыми пружинными матрасами и едким сладковатым запахом ночных горшков. Из каминов воняло серой, из кожевенных мастерских воняло едкой щёлочью, из боен воняла свернувшаяся кровь. Люди воняли потом и нестиранной одеждой, изо рта воняло гнилыми зубами, из их животов – луковым супом, а от тел, если они уже не были достаточно молоды, старым сыром, и кислым молоком, и онкологическими болезнями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Крестьянин вонял, как и священник, ученик ремесленника – как жена мастера, воняло всё дворянство, и даже король вонял, как дикое животное, а королева, как старая коза, и летом, и зимой». В то время, пишет Зюскинд, «не существовало не единого вида человеческой деятельности, ни созидательной, ни разрушительной, ни единого выражения зарождающейся или загнивающей жизни, которую бы постоянно не сопровождала вонь». Попробуем разобраться, не возвёл ли писатель напраслину на Прекрасное Средневековье™ и не сгустил ли краски для эпатажа наивного и доверчивого читателя. Судите сами. * * * Королева Испании Изабелла Кастильская (конец XV в.) признавалась, что за всю жизнь мылась всего два раза – при рождении и в день свадьбы. Дочь одного из французских королей погибла от вшивости. Папа Климент V погибает от дизентерии, а Папа Климент VII мучительно умирает от чесотки (как и король Филипп II). Герцог Норфолк отказывался мыться якобы из религиозных убеждений. Его тело покрылось гнойниками. Тогда слуги дождались, когда его светлость напьётся мертвецки пьяным, и еле-еле отмыли. Давно гуляет по анекдотам записка, посланная имевшим репутацию прожжённого донжуана королём Генрихом Наваррским своей возлюбленной, Габриэль де Эстре: «Не мойся, милая, я буду у тебя через три недели». Сам король, кстати, за всю свою жизнь мылся всего три раза. Из них два раза по принуждению. Русские послы при дворе Людовика XIV писали, что их величество «смердит аки дикий зверь». Самих же русских по всей Европе считали извращенцами за то, что те ходили в баню раз в месяц – безобразно часто (распространённую теорию о том, что русское слово «смердеть» и происходит от французского «мерд» – «говно», пока, впрочем, признаем излишне спекулятивной). В руководстве учтивости, изданном в конце 18-го (!) века (Manuel de civilite, 1782) формально запрещается пользоваться водой для умывания, «ибо это делает лицо зимою более чувствительным к холоду, а летом к жаре». «Жители домов выплёскивали все содержимое вёдер и лоханок прямо на улицу, на горе зазевавшемуся прохожему. Застоявшиеся помои образовывали смрадные лужи, а неугомонные городские свиньи, которых было великое множество, дополняли картину». «Свиньи гуляли по улицам; даже когда это запрещалось, всё же в определённые часы дня они могли свободно ходить по городу; перед домами были выстроены хлева для них, которые загораживали улицу; дохлые собаки, кошки лежали повсюду; нечистоты выбрасывались в реки или же на улицу и лежали перед домами и на площадях. Король Филипп-Август, привыкший к запаху своей столицы, в 1185 г упал в обморок, когда он стоял у окна дворца и проезжавшие мимо него телеги взрыхляли уличные нечистоты». «Ночные горшки продолжали выливать в окна, как это было всегда – улицы представляли собой клоаки. Ванная комната была редчайшей роскошью. Блохи, вши и клопы кишели как в Лондоне, так и в Париже, как в жилищах богатых, так и в домах бедняков». «Наиболее типична улица шириной в 7-8 метров (такова, например, ширина важной магистрали, которая вела к собору Парижской Богоматери). Маленькие улицы и переулки были значительно уже – не более двух метров, а во многих старинных городах встречались улочки шириной и в метр. Одна из улиц старинного Брюсселя носила название «Улица одного человека», свидетельствующее о том, что два человека не могли там разойтись. Уличное движение составляли три элемента: пешеходы, животные, повозки. По улицам средневековых городов часто гнали стада» . Антисанитария, болезни и голод – вот лицо средневековой Европы. Даже знать в Европе не всегда могла есть досыта, из десяти детей выживало хорошо если двое-трое, а при первых родах умирала треть женщин... Освещение – в лучшем случае восковые свечи, а обычно – масляные светильники или лучина. Голодные, обезображенные оспой, проказой и, позже, сифилисом лица выглядывали из окон, затянутых бычьими пузырями... Историк XIX века Дж. В. Дрэпер представил в своей книге «История борьбы между религией и наукой» довольно яркую картину условий, в которых жило население Европы в средние века. Вот главные черты этой картины: «Поверхность континента покрыта была тогда большей частью непроходимыми лесами; там и сям стояли монастыри и города. В низменностях и по течению рек были болота, простиравшиеся иногда на сотни миль и испускавшие свои ядовитые миазмы, которые распространяли лихорадки. В Париже и в Лондоне дома были деревянные, вымазанные глиной, крытые соломой или тростником. В них не было окон и, до изобретения лесопилен, в немногих домах существовали деревянные полы... Печных труб не было. В таких жилищах едва ли была какая защита от непогоды. О водосточных канавах не заботились: гниющие остатки и мусор просто выкидывались за дверь. Опрятность была совершенно неизвестна: высокие сановники, как например, архиепископ Кентерберрийский, кишели насекомыми. Пища состояла из грубых растительных продуктов, таких, как горох или даже древесная кора. В некоторых местах поселяне не знали хлеба». «Удивительно ли после этого», – отмечает далее историк, – что во время голода 1030 года жарилось и продавалось человеческое мясо или, что в голодный 1258 год в Лондоне умерло с голоду 15 тысяч человек? Удивительно ли, что во время вспышек чумы количество смертей было столь ужасающим, что живые не успевали хоронить мёртвых». Вышедшая не так давно книга итальянского историка, профессора Анконского университета, Эрколе Сори «Эпоха галантных дам» рассказывает о санитарном состоянии средневековых городов и гигиене их обитателей. Эрколе Сори не первый раз обращается к этой проблеме, считая, что «мусор и отбросы позволяют исторической реконструкции исследовать самые тёмные углы способов производства и социальной организации». Выводы учёного неутешительны. Моющих средств, как и самого понятия личной гигиены, в Европе до середины ХIХ века вообще не существовало. Вот как, например, описывает своё путешествие в Париж один итальянский дворянин ХVI века: «Представьте, что по улице несётся поток мутной воды, в который из каждого двора вливаются грязные ручьи. Вонючие испарения заполняют всё пространство. Чтобы не проблеваться, мне приходилось постоянно держать под носом надушенный платок или букетик цветов»... (Продолжение следует).

Ответов - 33, стр: 1 2 All

Агнияра: ПОБЕДА ХРИСТИАНСКОЙ КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ НАД БАНЯМИ В ЕВРОПЕ Античный мир возвел гигиенические процедуры в одно из главных удовольствий, достаточно вспомнить знаменитые римские термы. До победы христианства только в одном Риме действовало более тысячи бань. То, что христиане первым делом, придя к власти, закрыли все бани, общеизвестно, но объяснения этому действу я нигде не видел. Тем не менее причина, вполне возможно, лежит на поверхности. Христиан всегда раздражали ритуальные омовения конкурирующих религий - иудаизма и, позже, ислама. Еще Апостольскими Правилами христианам запрещалось мыться в одной бане с евреем. А где взять баню без еврея? Вот придешь в баню - и смотри в оба, кто там еврей. А вдруг не узнаешь и во грех войдешь? Это потом нацисты головы и носы будут сравнивать, а тогда еврея и по носу то не отличишь от римлянина - те тоже носатые. А ходить и члены рассматривать - так и нарваться можно. Проблема, однако. Чтобы не впасть в грех, бани и разрушили. Нет бани - нет проблем! К тому же мерзкие язычники обвиняли христиан (сейчас и не подумаешь) в разврате, так как первые христиане ходили в бани с бабами. Архетипичный, кстати, путь развития тоталитаризма - первые большевики тоже будут вооружаться принципом общих бань и лозунгом «долой стыд», а потом будет «секса у нас нет». Они не придумали ничего нового, это был уже пройденный христианами путь. Для тех, кто Апостольские Правила подзабыл, правилами Трулльского («Пятошестого», 691 - 692 г.) Вселенского Собора бывшее 11-ое правило было подтверждено: запрещено пользоваться услугами врачей-иудеев и, опять же, мыться с евреями в одной бане. Заодно, как пережитки язычества, запрещались, гадания, карнавалы ряженых, и даже ученые медведи. Позже фраза «обвиняемый был замечен принимающим баню» стала обычной в отчетах инквизиции, как несомненное доказательство ереси. Формально и сегодня любой православный может быть отлучен от Церкви за совместный поход в баню с евреем. По признанию сотрудника отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата священника Всеволода Чаплина, «церковь испытывает большие затруднения в связи с тем, что наше каноническое право сегодня не всегда можно применять буквально. Иначе всех нужно отлучить от Церкви. Если православный ходит в баню, то он должен следить за тем, нет ли рядом еврея. Ведь по каноническим правилам православному нельзя мыться в бане с евреем» (http://www.sexopedia.ru/appendixes69_pg162.shtml). Символом победы христианства над банями могли бы послужить ворота римской постройки Порта Нигра (Porta Nigra, «черные ворота») в Трире (родине Карла Маркса) - старейшем городе Германии и бывшей столице римской провинции Бельгика Прима, стоящие среди развалин римских бань (и даже бань, в которых еще мылись первые христиане - термы св. Варвары, 2 век н.э.). В этих воротах древнего Трира, символе города, замуровал себя св. Симеон. Еду ему просовывали в окошко, и замурованный Симеон просидел там лет десять, оставив своих фекалий полную башню. Там же, в своей келье, он и был окончательно замурован после смерти (наступившей от... ладно, ладно, молчу :-). За такой истинно христианский «подвиг» набожный Симеон-затворник был канонизирован Папой Бенедиктом IX и стал Святым Симеоном Сиракузким, а над воротами и вокруг них христиане под руководством архиепископа Поппо надстроили церковь св. Симеона (позже разобранную Наполеоном в 1803 г.). Вонь от испражнений Св. Симеона у ворот Порта Нигра, среди всех этих разрушенных термов - символ пришедшего христианского Средневековья. В CHRONICA REGIA COLONIENSIS (Кельнская королевская хроника) за 1186 год мы можем прочитать, что «В Трире на Троицу, выпавшую на 1 июня, когда отмечался также праздник святого Симеона, некие люди наполнили печь хлебом, который они должны были выпечь, однако он весь превратился в кровь» (http://vostlit.narod.ru/Texts/rus8/Koeln_Koengs_Chr/text3.htm). Обычные христианские евхаристические страшилки и каннибалистические мотивы в этой записи не главное. К этому мы уже привыкли - то христианам сжигаемый мученик кажется хлебом (св. Поликарп), то хлеб кровью... А забавно здесь то, что св. Симеону удалось опять послужить символом христианства, которое сначала утопило Европу в говне, а затем - и в крови: первые «еретики» сгорали на кострах именно около Трира в 1232 г. Еретики эти действительно совершили страшное деяние - осмелились перевести Библию на немецкий язык. Позже в архиепископстве Трира будет сожжено 6500 «еретиков» и «ведьм»... Дуализм христианства проповедовал ничтожность тела и «умерщвление плоти». Тело - ничто, только душа имела значение. Первая видимость — это тело. Его следовало принизить. Григорий Великий называл тело «омерзительным одеянием души». «Когда человек умирает, он излечивается от проказы, каковой является его тело», - говорил Людовик Святой Жуанвилю. Монахи, служившие средневековым людям примером для подражания, беспрестанно смиряли свою плоть, культивируя аскетические привычки. В монастырских уставах указывалось максимальное количество дозволенных ванн и туалетных процедур, поскольку все это считалось роскошью и проявлением изнеженности. Для отшельников грязь была добродетелью. Крещение должно было отмыть христианина раз и навсегда в прямом и переносном смысле. (Жак ле Гофф «Цивилизация средневекового Запада»). Христианство выкорчевало из памяти народа даже мысли о банях и ваннах. Столетия спустя, крестоносцы, ворвавшиеся на Ближний Восток, поразили арабов своей дикостью и грязью. Но франки (крестоносцы), столкнувшись с таким забытым благом цивилизации, как бани Востока, оценили их по достоинству и даже попытались вернуть в XIII веке этот институт в Европу. Безуспешно, конечно, - во времена вскоре наступившей Реформации усилиями церковных и светских властей бани в Европе вновь были надолго искоренены как очаги разврата и духовной заразы. Наглядное представление о гигиене средних веков, волне адекватное реальности, можно получить, посмотрев фильм «13-ый воин», где лоханка, в которой умывается и куда сморкается и плюется один, переходит по кругу. Пару лет назад англоязычную часть интернета обошла статья «Жизнь в 1500-х годах» («Life in the 1500's», тут же названная христианами «антикатолической ложью»), в которой рассматривалась этимология различных поговорок. Авторы утверждали, что именно такие грязные лоханки спровоцировали живую и поныне идиому «не выплеснуть с водой ребенка». Действительно - в грязной воде можно было и не заметить. Но в реальности и такие лоханки были большой редкостью. В европе, в те времена уход за телом считался грехом. Христианские проповедники призывали ходить буквально в рванье и никогда не мыться, так как именно таким образом можно было достичь духовного очищения. Мыться нельзя было еще и потому, что так можно было смыть с себя святую воду, к которой прикоснулся при крещении. В итоге люди не мылись годами или не знали воды вообще. Грязь и вши в европесчитались особыми признаками святости. Монахи и монашки подавали остальным христианам соответствующий пример служения Господу: «По-видимому, монахини появились раньше, чем монахи: не позднее середины III столетия. Некоторые из них замуровывали себя в гробницах. На чистоту смотрели с отвращением. Вшей называли «Божьими жемчужинами» и считали признаком святости. Святые, как мужского, так и женского пола, обычно кичились тем, что вода никогда не касалась их ног, за исключением тех случаев, когда им приходилось переходить вброд реки». (Бертран Рассел) Если уже две тысячи лет назад в семье китайского императора ежегодно использовалось 15 000 листов туалетной - толстой, мягкой, опрысканной благовониями - бумаги, то в Европе туалетная бумага появится только в 1860-е гг. (Заметим в скобках, что британский изобретатель Джеймс Олкок чуть было не разорился - товар поначалу шел плохо, спроса не было. Современная мягкая туалетная бумага появится в продаже в Америке только в 1907 году). В средние же века - грязь и дерьмо священны и сакральны. Христианский маразм доходил даже до того, что в уставе католического женского монастыря св. Клариссы в Мюнхене сестрам строго запрещалось пользоваться бумагой после посещения уборной. Результат не заставил себя долго ждать - в средние века Европа просто утопала в грязи и всевозможных эпидемиях. Пренебрежение гигиеной обошлось Европе очень дорого: в XIV веке от чумы («черной смерти») Франция потеряла треть населения, а Англия и Италия - до половины. Многие города вымерли почти полностью. Жители бежали из пораженных чумой городов и боялись возвращаться назад - потому что Черная Смерть тоже возвращалась и забирала тех, кому посчастливилось в первый раз. Деревни тоже опустели и многие поля превратились в пастбища или заросли лесом. Чума унесла 25 миллионов жизней, одну четвертую часть населения континента, но вот парадокс – христиане сочли чуму наказанием за грехи, в том числе и за посещение бань! Баня вернулась в Европу лишь в XVIII веке, когда Пётр I, посетивший Амстердам и Париж, велел соорудить там бани для сопровождавших его солдат. А после 1812 года русская армия понастроила бани во всех освобождённых от Наполеона странах. Вот так Русич. Именно ты научил европейцев мытся. Не забывай об этом, прежде, чем поставить выше себя, и Руси нашей, "грязную европу". А КАК ДЕЛА ОБСТОЯЛИ В РОССИИ, В ТЕ ЖЕ ГОДЫ А русский моется да рад Русский народ был на удивление чистоплотным. Даже самая бедная семья имела в своем дворе баню. В зависимости от того, как она топилась, парились в ней "по-белому" или "по-черному". Если дым из печи попадал через трубу наружу, то парились "по-белому". Если дым шел непосредственно в парную, то после проветривания стены окатывали водой, и это называлось париться "по-черному". Был еще один оригинальный способ мыться - в русской печи. После приготовления еды стелили внутрь солому, и человек осторожно, чтобы не испачкаться в саже, залезал в печь. На стены плескали воду или квас. Баня испокон века топилась по субботам и перед большими праздниками. В первую очередь мыться шли мужчины с ребятами и обязательно натощак. Считалось, и кстати, совершенно справедливо, что поход в баню на полный желудок приводит к повышению веса. Глава семейства готовил березовый веник, замачивая его в горячей воде, прыскал на него квасом, крутил над горячими камнями, пока от веника не начинал исходить душистый пар, а листья становились мягкими, но к телу не липли. И только после этого начинали мыться и париться. Красен город банею Общественные бани строились в городах. Первые из них возводились по указу царя Алексея Михайловича. Это были обычные одноэтажные постройки на берегу реки, состоящие из трех помещений: раздевальни, мыльни и парной. Мылись в таких банях все вместе: и мужчины, и женщины, и дети, вызывая изумление иностранцев, специально приезжавших поглазеть на невиданное в Европе зрелище. "Не только мужчины, но и девицы, женщины по 30, 50 и более человек, бегают без всякого стыда и совести так, как сотворил их Бог, и не только не прячутся от сторонних людей, прогуливающихся там, но еще и подсмеиваются им своею нескромностью", - писал один такой турист. Не менее удивляло приезжих, как мужчины и женщины, донельзя распаренные, выбегали голышом из очень жаркой бани и бросались в холодную воду реки. Власти сквозь пальцы смотрели на такой народный обычай, хотя и с большим недовольством. Совсем не случайно в 1743 году появился указ, по которому в торговых банях запрещалось мужскому и женскому полу париться вместе. Но, как вспоминали современники, такой запрет оставался в большинстве своем на бумаге. Окончательное разделение произошло, когда стали строить бани, в которых предусматривались мужское и женское отделения. Постепенно люди с коммерческой жилкой поняли, что бани могут стать источником неплохого дохода, и стали вкладывать в это дело деньги. Так, в Москве появились Сандуновские бани (их построила актриса Сандунова), Центральные бани (принадлежавшие купцу Хлудову) и целый ряд других, менее знаменитых. В Санкт-Петербурге народ любил бывать в Бочковских банях, Лештоковых. Но самые роскошные бани находились в Царском Селе. От столиц стремилась не отстать и провинция. Почти в каждом из мало-мальски крупных городов были свои "Сандуны". Вообще старая баня была для русского народа чем-то вроде современной поликлиники. Вывески вроде: "Здесь стригут, бреют, ставят пиявки и пущают кровь" были обычным явлением. В парной лечили все виды простуд, бабки-костоправки правили вывихи, "пресекали" радикулиты, заговаривали грыжу, "правили животы" как мужчинам, так и женщинам. Во всем мире давно поняли прелесть русской бани, ее замечательные лечебные свойства и стараются строить их как можно больше. Нет "английской" или "французской" бани. Но есть "русская" баня, в которую, в наше время, и англичане и французы мытся ходят. И как ни странно, после этого, они же, нас - русских "свиньями" зовут. Не стыдно ли господа европейцы.

Ословия: В Италии и сейчас Мусор в Окно выкидывают. А по улицам не центральным конечно, впорядке Вещей помойные Горы. Короче Мойдодыр им бы и Сейчас не помешал.

БелоярЪ: Ословия пишет: В Италии и сейчас Мусор в Окно выкидывают У нас в подъезде тоже живёт "итальянская семья" - всё в окно. "Еврпоейские веяния" и до Сибири докатились. "Общечеловеческие ценности", так сказать.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Германия С канализацией дела обстояли так же, как и повсюду в Европе. В богатых домах Германии рыли ямы для нечистот под домами. «История сохранила печальный случай, имевший место в 1183 году в Эрфуртском замке, где рыцари утонули в нечистотах. Под императором Фридрихом и его рыцарями провалился пол большого зала, и все попадали с 12-метровой высоты в выгребную яму и многие потонули, сами понимаете в чём» (А. И. Липков). За последующие триста лет ничего, естественно, не изменилось, и император Фридрих III чуть было не повторил судьбу своего незадачливого предка: «Ещё в конце XV века жители города Рейтлинга уговаривали императора Фридриха III (1440-1493) не приезжать к ним, однако он не послушался совета и едва не погиб в грязи вместе с лошадью…». Это была общая проблема городов, куда новые жители из окружающих деревень переселялись вместе с домашним скотом и птицей – гуси, утки, свиньи бродили по улицам и площадям, загрязняя их экскрементами. По деревенской привычке мусор и экскременты из домов выбрасывали на улицу. Смрад стоял в воздухе, говно и грязь мутными потоками неслись по улицам, и проехать на телеге, не застряв в дерьме, подобно Фридриху, было ох как не просто даже местному крестьянину. «На перекрёстках обычно набрасывали большие камни или брёвна на ширину шага – чтобы можно было перескочить через улицу как через широкий ручей. Но часто и этого оказывалось недостаточно…» Улицы утопали в грязи и дерьме настолько, что в распутицу не было никакой возможности по ним пройти. Именно тогда, согласно дошедшим до нас летописям, во многих немецких городах появились ходули, «весенняя обувь» горожанина, без которых передвигаться по улицам было просто невозможно. Германская мода на ходули, с помощью которых только и можно было перемещаться по засранным улицам, распространилась так широко, что во Франции и в Бельгии в средние века даже проводились состязания на ходулях между двумя лагерями, на которые разделялись жители. «Свиньи свободно разгуливали по улицам, настолько грязным и ухабистым, что переходить их приходилось на ходулях либо же перебрасывать деревянные мостки с одной стороны на другую. Во Франкфурте накануне ярмарок поспешно устилали главные улицы соломой или стружкой. И кто бы подумал, что в Венеции ещё в 1746 г. приходилось запрещать разведение свиней «в городе и в монастырях». История Фридриха, чуть не утонувшего в нечистотах вместе с увязшей в них лошадью, не могла бы случиться в Нюрнберге – самом крупном и «благоустроенном» городе Германии того времени, где магистрат в ХIV веке, в целях «очищения воздуха», решил запретить горожанам держать свиней на улицах. Как думаете, где их после этого указа в таком случае держали? В германских замках иногда всё же делали сортиры, даже со сливом. Например в замке Бург Эльц в средние века туалет находился в круглой боковой башне. Наверху во время дождей собиралась вода, потом открывалась заслонка, и всё смы-алось. Но вот в засушливый год… Вонь от городских речек стояла невыносимая, находиться рядом было невозможно, и названия таких речек от французских не отличались. Во Франции – «Дерьмовка», в Германии – «Вонючка». Только в 1889 году было организовано «Немецкое общество народных бань» с девизом: «Каждому немцу баня – каждую неделю». Энтузиастов чистоты не особенно поддерживали, и к началу Первой мировой войны на всю Германию было только 224 бани, зато в центре Берлина ещё существовали общественные выгоны для скота. Испания Можно долго не писать – достаточно заглянуть на туристический сайт: «Испания: Мадрид. Город имеет свою тёмную сторону, если пройтись по старым кварталам можно представить себе каким он был в средневековье, тяжёлый запах до сих пор на его извилистых улицах, наверно не даром его когда-то называли самой мрачной и грязной европейской столицей». То есть в Мадриде было ещё «веселей», чем в Лондоне и Париже. Как говорится, комментарии излишни. * * * Профессор, доктор искусствоведения А.И. Липков заинтересовался историей сортира, ибо, его же словами: «что ж за культура без цивилизованного унитаза?» После глубокого изучения вопроса, поражённый профессор воскликнул: «Я всегда был против того, чтобы именовать средние века тёмными. А сейчас, углубляясь в сортирологию, поневоле задумываюсь: «А так ли уж не правы так говорящие?» С плодами исследований основателя «сортирологии» можно ознакомиться в его статьях «Шаланды полные фекалий», «Лицо нации, или Всемирная история сортира» и в первом российском монументальном труде об уборных под названием «Толчок к размышлению». Из этих познавательных материалов можно узнать, что возрождение древней канализации – дело лишь очень недавнего прошлого. Мыться после стольких лет христианских запретов Европа также научилась совсем недавно. Писатель Владимир Набоков вспоминает в своём мемуарном романе «Другие берега», что его спасением во время путешествий по Англии, Германии и Франции в 20-30-е годы XX века была резиновая походная ванна, которую он повсюду возил с собой. Ванные комнаты в Западной Европе – это в значительной мере достижение уже послевоенного времени… (Продолжение следует).

or: Всегда с интересом читаю Ваши темы. Поделюсь немного историей своего (а может и не только своего) города. Во дни всенародных массовых гуляний , такие как новый год, масленница, всевозможные дни городов и районов (которые стало модно устраивать), центральная площадь города и примыкающие к ней улицы превращаются в вышеописанные Вами средневековые европейские города, с соответствующим сопровождением вонью и кучами мусора. Все это произходит из-за того, что наши градоначальники позакрывали общественные туалеты в городе, при этом не обеспечили другой альтернативой гуляющее (и не только) население для справления естественных потребностей, а также, как им казалось ради придания красоты на улицах с них были убраны все урны для мусора. Кстати сказать, наш город посещаю туристы, в том числе и иностранные, и что им остаётся делать после долгой дороги кагда они не находят в "культурном" центре простого туалета.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Этологические предпосылки и догмы Почему вообще такое разведение грязи вокруг себя, выливание фекалий друг другу на голову и прочее свинство не вызывало естественной брезгливости у населения? Дело в том, что такой естественной брезгливости у нас нет. То, что мы за нее принимаем — это плоды воспитания. Собачка может закапывать испражнения инстинктивно, а людей надо этому учить, врожденная чистоплотность у Homo sapiens отсутствует, ее соблюдению способствуют лишь моральные установки: -------------------------------------------------------------------------------- Едят приматы не раз в неделю, как это бывает с хищниками, а целый день. Передвигаются потихоньку и жуют, не переставая. Привычка вечно что-нибудь жевать, закидывать в рот поп-корн, сидя в кинотеатре, между делом щелкать семечки — это у нас оттуда, из нашего приматского прошлого. […] Поскольку экскременты приматов просто падают с дерева на землю, у них нет никаких специальных навыков и способов борьбы с нечистотами: гравитация делает все сама. У примата, в отличие хищника, нет дома, поэтому обезьяна может позволить себе гадить совершенно без ограничений. Сегодня нагадил — завтра ушел с этого места. Отсюда крайняя нечистоплотность. Крупные обезьяны, которые вьют из листьев и ветвей гнезда на ночь и каждую ночь эти гнезда меняют, гадят прямо под себя. В 99 % брошенных гориллами гнезд остается кал, 73% животных лежат в собственных экскрементах. Поэтому когда приматы покончили с биологической эволюцией, сменив ее на эволюцию социальную, вот тогда учиться чистоплотности им пришлось уже на уровне головы — врожденной, инстинктивной гигиены конструкция не предусматривала. Гигиена давалась не просто. Пришлось ссылаться на самые высокие авторитеты, чтобы внедрить хоть какие-то понятия о чистоте. В Ветхом завете есть замечательный эпизод, когда Бог учит древних евреев правильно оправляться. Создатель Вселенной тратит свое драгоценное время, чтобы объяснить людям, что если захотел опорожнить кишечник, нужно выйти за пределы стана, не забыв прихватить с собой саперную лопатку, и после того, как дело в некотором отдалении будет сделано, тут же закопать произведенный продукт землей. Врожденные манеры хищника, который никогда не гадит возле логова, нашему виду пришлось разучивать через разум. (А. Никонов «Апгрейд обезьяны») -------------------------------------------------------------------------------- Поскольку упомянутый «разум» был для христиан как красная тряпка для быка (см., например, Лютера) то наставления Ветхого Завета были быстро забыты (и сейчас большинство христиан считают, что Христос отменил Ветхий Завет своим приходом). Впрочем, само упомянутое повеление Библии (Втор.23:13) о зарывании испражнений лопаткой при догматичном понимании могло принести только вред, что недавно было вскрыто археологами: «Всем членам секты предписывалось зарывать испражнения и совершать ритуальное омовение в местных водах. Тяга к чистоплотности, по-видимому, и погубила их». (http://www.podrobnosti.ua/history/2006/11/16/367862). Вообще, любые попытки основателей религий привить правильное, по их мнению, поведение всегда были обречены на провал из-за непонимания сути запретов. Это еще Ошо хорошо проиллюстрировал, рассказывая о джайнийских монахинях, которые были замечены за странным поведением: -------------------------------------------------------------------------------- «Ко мне подбежал человек, охранявший дом, и сказал: „Что за женщины остановились наверху? Всю ночь я недоумевал, что они делают. Они что-то носили ведрами и выливали на улицу“. Наконец, он пошел туда с факелом, чтобы посмотреть, и был удивлен: то были странные женщины; они не могли мочиться в туалете; они мочились в маленькое ведро и, когда оно наполнялось, выливали его наружу. Я сказал им об этом. Они ответили: „Ах, мы понимаем, но так было бы против священных книг“. (Библия Раджниша Том 1, книга 2) -------------------------------------------------------------------------------- Основателю религии Махавире и в голову бы не пришло, что его разумный — в тех условиях, когда он его давал - запрет со временем превратится в догму, нарушить которую верующий не может, даже если обстоятельства изменились. Ведь теперь это — Священное Писание: -------------------------------------------------------------------------------- »Джайнский монах не может пользоваться современным туалетом по такой странной причине: там вода, а Махавира сказал: «Нельзя испражняться в воду». И он был прав, потому что в Индии люди делают в реке все, что угодно, и они же пьют эту воду. Их быки купаются в той же реке — их коровы, лошади, другие животные. Они купаются там, люди стирают в реке одежду; всякое случается. Потом они пьют эту воду. Поэтому совершенно правильно Махавира говорит: «Хотя бы не испражняйтесь и не мочитесь в воду». Но теперь это стало священными словами. Поэтому джайнский монах, джайнская монахиня не могут пользоваться туалетом, ведь там вода«(ibid) (Продолжение следует)

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ещё немного Мадрида Мадрид был маленьким городишком, где, как и по всей Европе, ночные горшки привычно выливались прямо на улицу. Но хотя Мадрид по части выливания помоев, которые текли по мостовой, вызывая зловоние и заразу, ничем не отличался от Лондона и Парижа, все же интересно отметить разницу в регулировании этого обычая. Если в Париже выпускали указы о предупреждении зазевавшихся прохожих, в Лондоне ставили сторожей, то в Мадриде издавна были отведен специальный час, когда королевским указом появляться на улицах было запрещено, поскольку в данный час на городские улицы выливали помои. Позже у испанцев с выливанием нечистот возникли известные проблемы — в XVI веке на окна в Мадриде стали ставить решетки. Избавляться от дерьма при решетке на окне не слишком удобно, если живешь не на первом этаже. Ведь спускаться часто, чтобы выплеснуть горшок через дверь всем было, понятно, лень. Неужели власти озаботились чистотой и таким образом боролись с выливальщиками? Нет, конечно — выливать то, кроме как на улицу, все равно было некуда. Горшки просто стали выносить немного реже, улицы от этого чище не стали, а в домах аромата еще прибавилось. В чем же был смысл? Этот загадочный вопрос о решетках даже часто входит в викторины «Что? Где? Когда?». Вот в таком виде: Вопрос: При Филиппе II на окна в Мадриде стали ставить решетки. Этот обычай пришел от арабов — таким способом они отучали испанцев… Что делать? Правильный ответ: Входить в дом через окно — так было принято в Европе, и окна первого этажа были низкими. Почему именно арабы стали прививать испанцам «приличные манеры», и почему именно испанцам, коль вообще «входить через окно было принято в Европе» — об этом «знатоков» никто не спрашивает. Самим же знатокам обычно сперва приходит в голову другой ответ: «лазать к женщинам» Ну да, Испания, серенады… Впрочем, если ты замечаешь, что на тебя сейчас выльют помои те соседи этажом выше, которые почему-то от твоих полуночных серенад никак не в восторге, то, чтобы избежать такой неприятности на узкой улице, действительно лучше прервать песнопения и заскочить в окошко побыстрее. Заодно и повод для оправдания перед Дамой за невежливый визит. Не даст же Дама так опозориться незадачливому Кавалеру. Но мы все же можем предположить, что «знатоки», как обычно, ошибаются и мифические арабы здесь не при чем, поскольку трудности с выливанием нечистот испанцам были созданы указом короля Филиппа II (исп. Felipe II, 1527-1598). А этот монарх, как известно, любил две вещи — свою библиотеку и решетки. Королевская библиотека, или как называл ее тогдашний папа Римский — «собрание запрещенных наук», была предметом особой гордости монарха. Король Филипп, как и его предшественники, ревностно искореняли всяческую ересь (в переводе с церковного — грабил подданных). Но, конфискуя имущество еретиков, книги не сжигал, а собирал у себя во дворце, где один из монахов заведовал библиотекой. Одних только арабских и еврейских рукописей (собранных после массовых казней морисков, мавров, марранов) насчитывалось более пяти тысяч томов (там, кстати, и была обнаружена книга сирийского эмира Усамы, процитированная выше). Ну а на решетках король был просто помешан. Кумиром короля был св. Лаврентий* (см. прим) — раннехристианский мученик, по христианской легенде сожженный римлянами на решетке-жаровне. Жестокий фанатик, царствование которого было золотым веком для инквизиции, Филипп II решил построить монастырь, который одновременно служил бы и королевским дворцом (король хотел жить в окружении монахов, а не придворных). Так возник Эскориал — огромное сооружение, построенное и разделенное в виде гигантской решетки. Как пишут историки, «в строгой геометрии плана отчетливо заметно „решетчатое“ начало — дань уважения страданиям св. Лаврентия на раскаленной решетке и одновременно репрезентация „идеальной“ структуры государства Филиппа II, защитника веры и союзника Церкви». Монастырь-дворец Эскориал был построен так, чтобы набожный католический король, один из самых жутких мучителей в истории человечества, имел возможность видеть главный алтарь церкви прямо со своего ложа. Королевские покои, примыкающие к восточному приделу церкви, как бы «выпирают» из основной части ансамбля, размер у них меньше, чем у основного прямоугольника, поэтому их называют «рукоятью» решетки Святого Лаврентия. Увековечив таким образом память «гриль-мученика», фанатично религиозный король решил, что этого недостаточно для памяти Святого, и дополнительно повелел закрыть решетками окна всего Мадрида. «Обрешетить» весь Мадрид король не успел, умерев в своем инвалидном кресле, а его наследники решетками не прониклись и даже отказались жить в королевских покоях Филиппа, не горя желанием всегда и непременно видеть перед собою главный алтарь и вечно помнить о поджаренном св. Лаврентии. Решетки в Мадриде ставить перестали (и куда только тотчас же подевались пресловутые культурные арабы?), а облегченно вздохнувшие горожане продолжили привычно выливать на улицу нечистоты. Выливание помоев стало для горожан делом таким традиционным, что попытка весьма уважаемого в Испании короля Карла III (в XVIII веке!) запретить это любимое народное развлечение привела даже к волнениям и демонстрациям: Как часто бывает, законодательные нововведения и попытки изменить устоявшиеся обычаи (в том числе привычку выливать помои на улицу) вызвали волну недовольства, кульминацией которой стала серия демонстраций протеста в Мадриде и ряде других провинций. (Проект Эспаньола) Тем не менее только этому королю удалось отменить целый ряд привилегий, которыми пользовались духовенство и высший свет, существенно ограничить влияние церкви и даже изгнать из страны иезуитов, построить дороги, замостить и осветить фонарями улицы городов, издать законы против нищенства и бродяжничества, начать проводить водопроводы и т. д. Шел самый конец XVIII века… Еще немного Парижа Разумеется, в Париже стояла самая большая вонь, ибо Париж был самым большим городом Франции… Патрик Зюскинд «Парфюмер» Также, несмотря на столь полно данное описание Парижа, у некоторых возникли сомнения в адекватности описания. Например теми, кто все же в какой-то степени усомнился в описанной глобальной парижской грязи, было замечено, что я ничего не написал об уборках улиц: «ведь не может такого быть, чтобы в Париже совсем не было дворников!» Отвечаю — да были, конечно. И даже глобальные чистки города устраивались, и медали по этим поводам чеканились. Оба раза:-) Хотя Вебер утверждает, что профессия мусорщика появилась только в XVIII веке, уборки проводились и до того. Вот что по поводу стандартных уборок улиц пишет французский историк Эмиль Мань: «Перед зданиями появляются лакеи и горничные. Вооружившись метлами, они сбрасывают в канавы-ручьи (протекающие где с двух сторон, где только посередине улицы) скопившиеся на тротуарах-берегах отбросы и объедки, облив их перед тем несколькими ведрами воды. Вдали звонит колокольчик. А вот и мусорщики с их тачками. В качестве кортежа при них выступают „подбиральщки“ — черные, как дьяволы: при помощи лопат и метел они „снимают пенки“, то есть собирают с поверхности накопившейся грязи все, что могут. После их ухода обнажается нижний, неискоренимый слой. И зловоние усиливается, потому что грязь разворошили. Тем не менее туалет улиц считается законченным». (Эмиль Мань Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII) Так что бороться с грязью — что с дворниками, что без — было бесполезно. А куда же вывозили дворники то дерьмо, которое им все же худо-бедно удалось собрать? На это нам ответит Юджин Вебер: «С 1781 года Монфокон, расположенный на северо-востоке Парижа был единственной городской свалкой. Прежде там стояли виселицы, и трупы преступников разлагались вместе с дохлым зверьем среди вздымавшихся все выше гор мусора. С навозной вонью мешалась вонь гниющих туш, которые привозили со скотобоен». Просуществовала она долго: «К 1840 году здесь образовался громадный пятиметровый пласт из жирных белых червей, питавшихся неиссякающими потоками крови. Червей продавали рыбакам, а процесс естественного гниения превратил Монфокон в огромный смердящий пруд. Большая часть этого месива просачивалась в землю, оттуда — в колодцы северной части Парижа, ветер же разносил зловоние по всему городу». Вот описание парижанки Frederique Krupa, автора исследований по очистке города: «Начиная с древних времен, основное правило для относительно парижского мусора было одно — „tout-a-la-rue“ (все на улицу), включая домашние отбросы, мочу, фекалии и даже выкидыши. То, что покрупнее, часто бросались на „ничейную землю“ за городские стены или в Сену. … Съедобное дерьмо потреблялось свиньями и дикими собаками, а остальное — микроорганизмами. Запах гниения был ужасен, но не только из него складывались парижские ароматы». Все это «средневековье» закончилось не так давно. Очередной указ о запрете выливания помоев из окон вышел в 1780 году, но судебные архивы еще 1840-х годов содержат немало дел о привлечении к ответственности домовладельцев и слуг за опорожнение ночных горшков из окон верхних этажей. В тянувшиеся вдоль улиц сточные канавы кроме испражнений и мусора также выбрасывали и трупы недоношенных младенцев. Еще в конце XIX века префекты издавали циркуляр за циркуляром, предписывавшие обязательное захоронение мертвого плода. Трупы взрослых либо сбрасывали в ямы на Кладбище Невинных, либо хоронили в церквях. Последний вид похорон в Бургундии вызвал протесты Жаре (XVIIIв.), врача из Дижона, который в ярких красках описывал весь ужас такого обычая погребения мертвых, указывая на огромные опасности для населения, т.к. земля и воздух отравлялись трупами погребенных. Но мнение врача никого не интересовало — люди настолько привыкли к дурному запаху, что просто не чувствовали его. Такая окружающая среда явилась источником вдохновения не только для уже упомянутого выше Зюскинда, но и для знаменитого писателя позапрошлого века Гюстава Флобера (которому принадлежит знаменитое выражение «башня из слоновой кости», ставшее своеобразным символом уединенной жизни художника). «Забастовка золотарей вдохновила Флобера на создание оды в характерном для той эпохи натуралистическом стиле. Начиналась ода с «Хора какающих», а заканчивалась извержением выгребных ям — Париж оказывался погребенным под слоем нечистот, «как Геркуланум под лавой». (Юджин Вебер. От грязи — к порядку)** Одной строкой В Испании на улицах ставили статуи Богородицы и распятия — чтобы люди не мочились. Страждущим это, правда, не особенно мешало. Идея нарисовать упомянутые выше «ярко-красные кресты в саду или коридорах Лувра, чтобы предостеречь людей там гадить» также основывалась на сакральном понимании знака, так как красный крест на белом фоне — старинное знамя Христа, символ помощи и спасения, и мочиться на него — действительно для христианина грех. Король Луи Шестнадцатый имел привычку собирать двор в День клизмы — и принцы, и министры часами стояли вокруг него, причем это почиталось за величайшую честь. Влюбленные трубадуры собирали с себя блох и пересаживали на даму, чтоб кровь смешалась в блохе. Такая вот любовь. Некоторые историки были удивлены, почему солдаты Саллах-ад-Дина так легко находили христианские лагеря. Ответ пришел очень скоро — по запаху. Первая генеральная уборка улиц Парижа в 1668 г. произвела на всех такое впечатление, что Академия художеств выбила бронзовую медаль в честь этого события, а поэты слагали о нем стихи. В Испании в средние века женщины, чтобы не завелись вши, часто натирали волосы чесноком. Трон-стульчак иногда делали двойным — для короля и для королевы. Существовала должность — Королевский Хранитель Стула (он же имел честь подтереть августейшую задницу куском льняного полотна, смоченного водой). «Моя жена, сходив однажды в баню и хорошенько вымывшись, наивно полагает, что теперь никакая грязь к ней больше не пристанет». (Морин Уоллер «Лондон, 1700 год») В эпоху Ренессанса в Париже вода была на вес золота, на весь город имелось только около сорока колодцев и примерно столько же фонтанов. (Продолжение следует).

Рашъ: БелоярЪ пишет: Существовала должность — Королевский Хранитель Стула (он же имел честь подтереть августейшую задницу куском льняного полотна, смоченного водой). Вот, а русских царей сатрапами называли. Не один из них не додумался, чтобы ему задницу вытирали)))

тяпа: Здравия всем! БелоярЪ пишет: Выливание помоев стало для горожан делом таким традиционным, что попытка весьма уважаемого в Испании короля Карла III (в XVIII веке!) запретить это любимое народное развлечение привела даже к волнениям и демонстрациям: Немного не в тему. В Голландии (новость услышала вчера по ящику по одному из кабельных каналов) запретили ритуальное убийство животных на мясо, т.е продажа так называемого халяльного и кошерного мяса. Мусульмане и евреи дико возмутились! Сказали, что будут выходить на демонстрации с протестами! Тьфу, нелюди!

Агнияра: У нас фильм есть, как евреи зверски убивают животных. Бр-р-р! Фильм для сотрудников КГБ, 1971 г. Полностью скопирован с германского "Вечный жид" 1935 г. Почти полностью фильм немецкий, только комментарии на русском другие.

odrin: Крававые жертвоприношения характерны как в исламе так и в христианстве,это перешло еще со времен дохристианских и доисламских т.к. были религии культивирующие и черную магию,да и у христианство агнец в жертву был в ходу,про ислам и говорить не чего- любят они кровь проливать.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ансамбль песни и пляски им. святого Витта Св. Вит (именно так, с одним «т» — это потом уже христианские переписчики все перепутают), благословенный покровитель пляски и пляшущих, пристрастия к пляскам вовсе не имел и жил на Сицилии задолго до того, как его имя более тысячи лет спустя стало с этой «пляской» ассоциироваться. «Почему в мою честь назвали пляску?» — мог бы поражаться христианский святой, глядя из «обителей небесных» на психический бардак, охвативший тот «мир», бороться с которым приходил Христос. «Мужайтесь — я победил мир» — сказал Иисус, оглядев ту землю, куда он «принес не мир, а меч». Он был прав. От античного мира не осталось камня на камне. Пляска святого Витта серьезно поразила Европу во второй половине четырнадцатого века. Благодаря такому катализатору как христианство, средние века были эпохой наиболее затронутой психическими эпидемиями. «Вера вообще играет необычайную роль как фактор, способствующий внушению», как отмечал еще академик Бехтерев.1 Нередко эти психические эпидемии служили исходным пунктом возникновения новых религиозных сект, как это наблюдалось в первые века христианства на Востоке, в средние века в Европе, а позже и в России. Различные секты патологического характера с распространением христианства плодились как грибы. Пляска Витта возникла не на пустом месте, до нее были флагелланты-самобичеватели — массовое покаяние, охватившее Италию во второй половине XIII века. Громадные толпы народа всех классов ходили по Италии, бичуя себя плетьми. После чумы 1348 года движение перекинулось через Альпы, охватив западную Европу. Вначале католическая церковь это движение поощряла, но затем, решив, что такое излишнее выражение ужаса перед Христом наверняка от дьявола, стала бороться кострами. -------------------------------------------------------------------------------- Замечательна эпидемия самобичевания, распространившаяся из Италии по Европе в 1266 г., о которой историк сообщает следующее: «Беспримерный дух самообвинения внезапно овладел умами народа. Страх перед Христом напал на всех; благородные и простые, старые и молодые, даже дети лет пяти бродили по улицам без одежд с одним только поясом вокруг талии. У каждого была плеть из кожаных ремней, которой они бичевали со слезами и вздохами свои члены так жестоко, что кровь лила из их ран»1. -------------------------------------------------------------------------------- В виде подобных психических эпидемий жизнь преломлялась в кривом зеркале христианства. Без христианства чума считалась бы просто болезнью, бедой, но для верующих любая эпидемия представлялась наказанием за грехи. Эпидемия чумы, впрочем, действительно была наказанием за грехи, но за грехи экологические. Биосфера не простила христианам уничтожения «слуг сатаны» — кошек, и чуму разнесли расплодившиеся крысы. В XIV веке Черная Смерть (бубонная чума, хотя в последние десятилетия появляются альтернативные гипотезы ее этиологии, включая даже эрготизм непосредственно или как фактор, понижающий иммунитет) косила людей, унеся более 20 миллионов жизней. Обычно считается, что в этой напряженной обстановке и родилась «пляска святого Витта» (пляска св. Ги, Гвидо, Иоанна), отличительными признаками которой были непроизвольные дергающиеся движения больного. Но первые сообщения об истерических плясках появлялись уже с XI века. -------------------------------------------------------------------------------- Другой формой массовых психозов были истерические пляски, имевшие уже явные черты экстатических состояний и истерического транса. Первые сведения о них относятся к 1021 г., когда в Кольбиге 12 крестьян прервали богослужение танцами и криками, продолжавшимися несколько часов [Szczurowski, 1971]. В 1237 г. в Утрехте обрушился мост, в связи с тем что на нем находились 200 человек, одержимых истерической пляской; все эти люди утонули в Рейне.2 -------------------------------------------------------------------------------- Здесь данные немного разнятся. Согласно классическому немецкому историку медицины XIX века, профессору Джастасу Хеккеру, инцидент на мосту в Утрехте имел место в 1278 году, в 17-ый день июня. А 1237 году произошел совсем другой случай танцевальной мании — ей оказались охвачены более ста детей в Эрфурте. Случай же около церкви женского монастыря Кольбига, что недалеко от Бернбурга, произошел по Хеккеру в 1027 году.3 Но в любом случае ясно, что эпизодические психозы возникали, когда никакой чумы еще не было. Массовые пляски зародились в Германии в 1374 году, тоже сильно позже основной волны чумы. В начале года Рейн вышел из берегов, и связанные с этим бедствия усугубили и без того плачевное положение крестьян и городских бедняков. Верующие, как обычно, собрались в Аахене почтить Иоанна Крестителя, однако религиозные торжества неожиданно вылились в безумные истерические пляски. Иштван Рат-Вег приводит запись в Большой бельгийской хронике (Magnum Chronicon Belgicum) от 1374 года, которая гласит: «В этом году в Аахен прибыли толпы диковинных людей и отсюда двинулись на Францию. Существа обоего пола, вдохновленные дьяволом, рука об руку танцевали на улицах, в домах, в церквах, прыгая и крича безо всякого стыда. Изнемогши от танцев, они жаловались на боль в груди и, утираясь платками, причитали, что лучше умереть. Наконец в Люттихе им удалось избавиться от заразы благодаря молитвам и благословениям».4 В Германии массовое умопомрачение быстро докатилось до Кельна, где танцевало 500 человек, Майнца, Трира. Видимо, именно тогда по всей Германии распространилось странное поверье, что всякий, кто спляшет перед статуей Св. Витта в его день (15 июня), будет пребывать в добром здравии весь год. Через несколько месяцев эпидемия распространилась на запад. Одержимые танцоры захватили церкви в Маастрихте, Утрехте, Льеже, Генте, Тонгерене и других городах. Церковь считала, что это проделки дьявола, беснующиеся же обвиняли священников. В Маастрихте магистры запретили публичные танцы; в Льеже священники изгоняли демонов. Спустя пять-шесть месяцев истерия охватила Нидерланды, Бельгию и север Франции. -------------------------------------------------------------------------------- Группы больных, держась за руки, образовывали круг, который двигался по улицам, вращаясь и сопровождая свое движение самыми дикими танцами и прыжками. Больные находились в беспамятстве, бреде и галлюцинировали. В 1374 году в Кельне явилась толпа больных из Германии и перенесла эпидемию на левый берег Рейна, в Страсбург. Музыка, пение и церковная служба, много содействовали распространению этой эпидемии.5 -------------------------------------------------------------------------------- На юге от Аахена улицы ныне французского, а тогда свободного имперского города Меца оказались заполнены множеством пляшущих людей. Одновременно на улицах плясало около 1500 человек. Издавая пронзительные вопли, с пеной на губах, они совершали дикие прыжки, не обращая внимания на толпы перепуганных людей, наблюдавших за ними. Танцевали они в основном у церквей и на кладбищах. Люди могли танцевать в течение многих часов в своем странном исступленном состоянии, пока не падали наземь в полном изнеможении. В этот момент они ничего вокруг не видели и не слышали, за исключением, быть может, тех, кого посещали религиозные видения. Служители Церкви объявляли их одержимыми дьяволом и пытались успокоить с помощью процедуры экзорцизма, то есть изгнания бесов. Но «одержимых» было слишком много. Иногда окружающие решали поддержать танцующих, и тогда они отплясывали под звуки музыки нанятых музыкантов. Музыка считалась лекарством. Эмпирически было выяснено, что спокойная музыка может иногда утихомирить безумцев. Еще и сегодня некоторые врачи, следуя Парацельсу, назвавшему болезнь хореей (chorea sancti viti), ошибочно смешивают пляску Витта с болезнью Хантингтона — наследственной хореей. Это болезнь имеет схожую симптоматику, даже включая в некоторых случаях бред, навязчивые состояния и выраженные психические расстройства, но именно из-за ее наследственного характера (0,5-1 случай на 10 тыс. населения) она не могла распространиться настолько широко, как это случилось с пляской Витта, даже учитывая индуктивный потенциал подобных психозов. -------------------------------------------------------------------------------- Все были охвачены диким безумием танца, и в кульминационный момент религиозного экстаза танцорам казалось, что перед ними открывается небо и они видят бога. Такие зрелища оказывались заразительными для зрителей, которым быстро передавалось безумие плясок. Летописи сообщают, что в Кельне, Майнце и Страсбурге (например, в 1418 г.) истерическим пляскам были подвержены сотни и даже тысячи людей.2 -------------------------------------------------------------------------------- Брейгель Младший. Паломники в пляске св. Витта (Иоанна) идут к церкви в Моленбек, по гравюре Брейгеля Старшего от 1564 г. Были вынуждены вмешаться и власти: «К 1418 году число людей, охваченных заразой, настолько возросло, что страсбургский совет решил заняться ими в официальном порядке. „Плясуны“ были объявлены больными, их свозили в Часовню Святого Витта, держали под надзором и ухаживали за ними».4 Вскоре судорожная эпидемия охватила большую часть Западной Европы, на улицах и площадях тысячи возбужденных людей предавались безумным танцам и, уже не в силах остановиться, падали замертво. Зловещее, заразительное веселье передавалось от одного городского района к другому, от деревни к деревне, оставляя за собой бездыханные человеческие тела. Больные люди также обнаруживали большую чувствительность к музыке и к некоторым краскам. Психиатр Ольшанский отмечал: «красный цвет приводил их в неистовство; вода притягивала их к себе, вследствие чего многие больные бросались в воду и тонули»5. В этой статье профессора Ольшанского в словаре Брокгауза есть показательная опечатка наборщика — там написано, что пляски охватили Испанию. Это именно опечатка (должно быть — Италию) — в Испании, что характерно, истерические пляски практически не фиксировались. Как и в Португалии, Англии, Шотландии, Ирландии и др. В Италии распространение подобной пляски сопровождалось уверенностью, что она сделает безопасным укус тарантула для тех, кто танцевал под музыку (возможно, тут влияние библейского учения Иисуса: «наступайте на скорпионов — не будет вам вреда»). Пляску стали назвать «тарантеллой». «Эта мания тарантеллы распространилась с необычайной быстротой по всей Италии и, вследствие поглощения ею огромного количества жертв, сделалась в полном смысле слова социальной язвой Италии».1 Но итальянская пляска не была напрямую связана общей эпидемией, так как распространялась, наоборот, из Апулии, то есть с юга на север, и, по мнению некоторых ученых, могла быть вызвана другими причинами. На мой взгляд, они не учитывают идентичных симптомов, описанных для обеих видов плясок (возбуждение на красный цвет, прыжки в колодцы и др.), а также вообще не рассматривают того простого факта, что город Таранто в Апулии, давший название как пляске, так и самому тарантулу (именно так: местный «паук-волк» назван от города, потом название прижилось) — старинный крупный порт, куда и доставлялась рожь. «Рожь, выращенная в северной Италии к четырнадцатым и пятнадцатым столетиям, стала более важным компонентом пищи, когда венецианские и римские правительства начали импортировать ее из Балтии в кризис 1590-ых»6. Здесь самое время напомнить, что эрготизм — отравление спорыньей — имеет два клинических проявления: гангренозное (прообраз будущих голливудских зомби с отваливающимися руками, ногами и ушами) и конвульсивное (что обычно и считается «пляской Витта»). На мой взгляд, вопрос здесь сложнее, и пляска в тех случаях, когда она была не в виде сходных с эпилепсией спонтанных припадков, вполне могла быть вызвана как раз, наоборот, гангренозной или смешанной формой. И объясняется это просто: пляска имела двойственную природу, одни танцевали непосредственно из-за болезни, а другие — чтобы эту болезнь изгнать, поскольку верили в действенность такого метода. Сам же метод пляски, помимо того, что его индуцировали заболевшие конвульсивной формой, когда их дергания и судороги срабатывали, как «спусковой крючок», появился отчасти инстинктивно — как реакция на онемение конечностей на начальной стадии отравления. То есть плясали для того, чтобы разогнать кровь. Почему эрготизм принимает тот или иной вид, на сегодня еще не понятно. Предполагалось, что конвульсивный вариант связан с дефицитом витамина А в диете, но эта гипотеза пока еще не имеет прямых доказательств.7 Скорее всего, симптоматика эрготизма зависит от разного состава алкалоидов спорыньи в разных местностях и разным действием набора этих алкалоидов на конкретного человека. Впрочем, достаточно часто отравление имеет именно смешанную форму. В Люксембурге в 1497 году напуганные жители, чтобы защититься от страшных плясок Витта, стали по методу «клин клином вышибают» выплясывать свой танец в честь местного святого Виллиброрда, основателя города, прося у него избавления от пляски Витта. На эти реликтовые пляски святого Виллиброрда можно посмотреть и сейчас — сопровождаемые незатейливой мелодией, исполняемой на скрипках, мандолинах, трубах и барабанах, они дожили до сегодняшнего дня и собирают в Эхтернахе каждый год множество туристов и паломников. Впрочем, более вероятно, что первоначально эта пляска и была пляской Витта, а ее новое название — просто эвфемизм. То есть воплощение именно той части пляски, которая не была связана со спонтанными конвульсиями. С новой силой эпидемия разыгралась в XVI веке. Немецкий летописец сообщает, что в Страсбурге в 1518 году «сотни мужчин и женщин плясали и прыгали на рыночной площади, в переулках и на улицах. Многие по несколько дней ничего не ели, пока болезнь не затихала». В самом городе танцевало около 400 человек, большинство из которых умерло от сердечных приступов или от истощения. Но мания охватила не только Страсбург: «сумасшедшие плясуны св. Витта танцевали по всему Эльзасу»8. Безумие часто возвращалось на уже «обжитые» им места. Маастрихт, Трир, Цюрих и Страсбург подвергались танцевальным эпидемиям не по одному разу. С конца 1374 года до 1518 в Европе прошло примерно десять таких эпидемий.9 Танцоры, как в бреду, часами совершали дикие прыжки, не замечая ничего вокруг. Часто это состояние напоминало эпилептические припадки. Люди падали на землю с пеной у рта, а затем внезапно вскакивали и принимались нелепо приплясывать, пронзительно выкрикивая имена воображаемых духов, при этом у них появлялись галлюцинации. Основным способом лечения безумия оставались, как водится, только истовая молитва, покаяние, целование креста и скрупулезное отправление всех церковных обрядов. Парацельс, почти предугадав концепцию «установки», объяснял причины пляски святого Витта тем, что полученные ребенком впечатления от слышанного и виденного бессознательно действуют на его фантазию и вызывают необычное поведение. Лечение же болезни он предлагал вполне соответствующее средневековой ментальности — сделать восковую куклу, усилием мысли сконцентрировать в ней все свои богохульства и грехи и сжечь ее. Также он рекомендовал голодовку и холодную воду. Последнего, впрочем, он мог и не предлагать — одержимые пляской люди зачастую рвались в воду сами. Они «вырывали себе полностью все волосы с воем и скрежетанием зубов, а нередко... в состоянии безумия они заканчивали жизнь самоубийством, что было типично для этих нечастных существ, прыгая в колодцы»3. Полагаю, эти часто упоминаемые прыжки в воду вполне можно было бы объяснить желанием погасить мучающий больного «огонь св. Антония». Власти пытались пресекать подобные пляски, но они продолжались на протяжении нескольких столетий. «Исчезла так же внезапно, как и появилась» — так обычно заканчивается большинство описаний пляски Витта. Да никуда она не исчезла! Просто название сменилось. На сцену европейского балагана вышли конвульсионеры. -------------------------------------------------------------------------------- Не менее поразительны и эпидемии конвульсионерок. Вот, например, небольшая выдержка о средневековых конвульсионерках из Луи-Дебоннера: «Представьте себе девушек, которые в определенные дни, а иногда после нескольких предчувствий внезапно впадают в трепет, дрожь, судороги и зевоту; они падают на землю, и им подкладывают при этом заранее приготовленные тюфяки и подушки. Тогда с ними начинаются большие волнения: они катаются по полу, терзают и бьют себя; их голова вращается с крайней быстротой, их глаза то закатываются, то закрываются, их язык то выходит наружу, то втягивается внутрь, заполняя глотку. Желудок и нижняя часть живота вздуваются, они лают, как собаки, или поют, как петухи; страдая от удушья эти несчастные стонут, кричат и свистят; по всем членам у них пробегают судороги; они вдруг устремляются в одну сторону, затем бросаются в другую; начинают кувыркаться и производить движения, оскорбляющие скромность, принимают циничные позы, растягиваются, деревенеют и остаются в таком положении по часам и даже по целым дням; они на время становятся слепыми, немыми, параличными и ничего не чувствуют. Есть между ними и такие, у которых конвульсии носят характер свободных действий, а не бессознательных движений».1 -------------------------------------------------------------------------------- Малоизвестно, но тарантелла, похоже, — не единственный танец, спровоцированный пляской св. Витта. Как пишет доктор исторических наук Мери Хашба, пляска из Европы добралась и до Абхазии: -------------------------------------------------------------------------------- В древности целебное значение имел и танец. Так, с врачеванием связано у абхазов и происхождение танца «Атларчопа», который сопровождался одноименной песней. «Атларчопа» исполнялась при болезни «святого Витта», известной в народе как аршышра. Этой болезнью страдали молодые девушки. В пляске принимала участие и больная. Она выбирала юношу и пускалась с ним в пляс. Танцующие достигали стремительного темпа и очень часто девушка, не выдержав напряжения, падала без чувств. В таком состоянии она пребывала несколько часов, и болезнь покидала ее. В средние века в Европе и, в частности, в Италии и Германии, болезнь «святого Витта» лечили музыкой.10 -------------------------------------------------------------------------------- «Можно утверждать, что человечество либо все в целом, либо его группировки, сообщества, всегда находятся во власти той или иной психической эпидемии»11, — писал в начале прошлого века основоположник гелиобиологии А.Л. Чижевский, пытаясь объяснить феномен психических эпидемий солнечными протуберанцами. Его ошибка в части «всего человечества в целом» прозрачна — он экстраполирует известную ему европейскую историю на весь мир. Но какие именно массовые психические эпидемии удалось ему обнаружить среди, скажем, аборигенов Австралии? Или цивилизации кхмеров? Или американских индейцев? Подобного массовым психическим эпидемиям в Европе у них не было, ибо там не выращивали рожь. Сами же «пляски Витта» вернулись в Европу в 18 веке. Вот описание академика Бехтерева, позаимствованное им у Луи Фурье: -------------------------------------------------------------------------------- Конвульсии Жанны, излечившейся на могиле Пари от истерической контрактуры в припадке судорог, послужили сигналом для новой пляски св. Витта, возродившейся вновь в центре Парижа в XVIII в. с бесконечными вариациями, одна мрачнее или смешнее другой. Со всех частей города сбегались на Сен-Медарское кладбище, чтобы принять участие в кривляниях и подергиваниях. Здоровые и больные, все уверяли, что конвульсионируют, и конвульсионировали по-своему. Это был всемирный танец, настоящая тарантелла. Вся площадь Сен-Медарского кладбища и соседних улиц была занята массой девушек, женщин, больных всех возрастов, конвульсионирующих как бы вперегонки друг с другом. Здесь мужчины бьются об землю, как настоящие эпилептики, в то время как другие немного дальше глотают камешки, кусочки стекла и даже горящие угли; там женщины ходят на голове с той степенью странности или цинизма, которая вообще совместима с такого рода упражнениями. В другом месте женщины, растянувшись во весь рост, приглашают зрителей ударять их по животу и бывают довольны только тогда, когда 10 или 12 мужчин обрушиваются на них зараз всей своей тяжестью. Люди корчатся, кривляются и двигаются на тысячу различных ладов. Есть впрочем и более заученные конвульсии, напоминающие пантомимы и позы, в которых изображаются какие-нибудь религиозные мистерии, особенно же часто сцены из страданий Спасителя. Среди всего этого нестройного шабаша слышатся только стон, пение, рев, свист, декламация, пророчество и мяуканье. Но преобладающую роль в этой эпидемии конвульсионеров играют танцы. Хором управляет духовное лицо, аббат Бешерон, который, чтоб быть на виду у всех, стоит на могиле1. -------------------------------------------------------------------------------- О причинах психических эпидемий врачи долго не догадывались. Лекции французского физиолога Поля Реньяра, прочитанные им в Сорбонне в 1886 году и выпущенные в России три года спустя под названием «Умственные эпидемии», зачастую вызывают улыбку в части попыток объяснения. Например, причина истерического паралича предлагается такая: «это случается с людьми, которые рискуют спать при открытых окнах». За подробным же описанием плясок конвульсионеров, «исцелений» их на кладбищах и могилах и, по выражению Реньяра, «омерзительными подробностями» выпивания ими гноя из почерневших сгнивших ног, отсылаю читателя к упомянутой работе, глава «Сен-Медарские явления»12. Сам Реньяр просит «брезгливых людей перевернуть страницу, не читая ее». На то, что истерия, как таковая, не может служить объяснением гангрены и «омертвевших ног с отваливающимися кусками мяса», он внимание не обращает, считая это, видимо, простым совпадением. Мы же вполне можем предположить, что имеем здесь дело, по крайней мере в некоторых эпизодах, со смешанной формой эрготизма. Ценность книги в том, что Реньяр пытается показать следующее: столь, на первый взгляд, несхожие между собой явления, как средневековая охота на ведьм, конвульсионеры, чудесные исцеления паралитиков начала XVIII века и пр. — это разные обличья одного и того же психического расстройства, которое, по его мнению, проще всего для краткости назвать истерией. Мы теперь можем к этому добавить кликушество, эпидемии «икотников», секты «прыгунов», квакеров, шейкеров, а также некоторые другие психопатологические феномены и назвать вероятную причину этой «истерии». Выяснение, здесь ли имеет корни знаменитый французский канкан и, в итоге, не менее знаменитый Мулен Руж, заведет нас, пожалуй, слишком далеко от темы. В любом случае закончилась история «пляски», как обычно, фарсом. Святого Витта избрали своим покровителем балерины (ирония судьбы!) и актеры .(Продолжение следует).

Рашъ: Ну, пляски Св. Витта под пиво в наших городах происходят до сих пор. Особенно на день города)

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ведьмины корчи 1 «Антонов огонь», «Злая корча», «Огненная чума», «Ведьмины корчи», «Пожар Богоматери» и еще с десяток названий — вряд ли есть еще какая-нибудь болезнь, имеющая столько прозвищ. В этих названиях отражаются разные аспекты эпидемий эрготизма: «огонь» — потому что тело как бы жгло, а конечности «обугливались», «антонов» — из за святого, якобы помогающего исцелению, «корчи» — из за судорог больных, а вот почему корчи — «ведьмины»? Просто из-за уверенности, что именно ведьмы насылают на людей такие адские мучения. И в соответствии с такими убеждениями ведьмы действительно начали корчиться в своих «ведьминых корчах». На кострах. О ведьмах и инквизиции существует множество литературы, описаний орудия пыток, кошмарных подробностей дознаний и казней, поэтому подробно на этом останавливаться не будем, а рассмотрим версии причины охоты на ведьм и вопросы, как-то ускользающие от внимания исследователей: сколько все-таки времени продолжалось преследование ведьм и в чем же их обвиняли? И всегда ли Церковь и светские власти столь бескомпромиссно ведьм ненавидели? Нет, народную борьбу с колдовством христианские руководители первоначально не поддерживали. В «Салической Правде» эпохи Карла Великого (король франков, 768—814 гг.), человек, обвинивший кого-либо в том, что тот принес котел «к месту, где собираются ведьмы», но не сумевший доказать свое обвинение, должен был заплатить штраф. (LXIV. § 1). Если же кто-либо «обзовет свободную женщину колдуньей, и не будет в состоянии доказать» то тоже подвергается штрафу (ibid, § 2). Обратите внимание, сумма штрафа — 63 золотых солида — ровно столько, сколько за убийство римлянина (не землевладельца) (ХLI. § 7). Убийство простого римлянина и оскорбление женщины подозрением в колдовстве — равные по тяжести преступления! В более раннем алеманском своде (Pactus Alemannorum, 613—623 гг.) также содержится пункт, запрещающий самосуд над обвиняемыми в колдовстве, и за напрасное обвинение человека в колдовстве в качестве наказания тоже налагался штраф. Эдикт Ротара от 643 года объявил сожжение ведьм незаконным. Синод Падерборна объявил, что любой, кто сожжет ведьму, будет приговорен к смерти. Вот это постановление Падерборнского собора 785 года: «Кто, ослепленный дьяволом, подобно язычнику, будет верить, что кто-либо может быть ведьмой и на основании этого сожжет ее, тот подлежит смертной казни». Тем же статутом предусматривается смертная казнь за нежелание креститься и за нарушение «святого 40-дневного поста из неуважения к христианству». Получается, что до начала инквизиционных процессов как власти, так и Церковь ведьм защищали? Именно так. Более того, Церковь, как не странно это звучит, поначалу боролась с народными суевериями насчет ведьм. Боролась потому, что считала эти суеверия языческими. Но потом начала эти суеверия поддерживать и развивать. А затем спровоцировала дикую охоту на ведьм. Что же заставило Церковь потом так переменить свое отношение и вытащить на свет пыльный библейский ветхозаветный принцип «ворожеи не оставляй в живых»? Вынуждена ли была церковь, чтобы отвести огонь от себя, подыграть объевшемуся спорыньей народу, который «жаждал крови»? Впрочем, почему кавычки, ведь народ до того ведьм уже просто кушал. Это отражено уже в Саксонском капитулярии 775—790 гг., который запрещал не только самосуд над ведьмами, но и «поедание убитых ведьм». Следует признать, что раз такое положение попало в официальный закон, значит прецеденты были не единичны. Это ведь не век интернета, и если такое происходило бы только в отдельных отдаленных деревнях и редко, если бы только «кое-где у нас порой», так никто бы и внимания не обратил. Оправданием для такой специфической диеты служила твердая уверенность народа в том, что ведьмы сами не без грешка — последних в течение долгого времени обвиняли в том же каннибализме. Трудно сказать, были ли это «языческие пережитки веры в то, что колдун или ведьма, съедая печень (сердце) человека, аккумулирует в себе совокупную силу, удачу, могущество и знания всех съеденных» (В. Фомов), или же «в основе этого лежал древний магический принцип передачи жизненной энергии от человека к сожравшему его людоеду» (Р. Кавендиш), что суть одно и тоже; или же христианство наступило на собственные грабли, с одной стороны внушая неграмотным крестьянам: «кто не будет есть плоти сына человеческого, тот не будет иметь жизни...», а с другой запрещая каннибализм, как, впрочем, и было завещано основателем: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая». Как бы то ни было, но народ ведьм стал есть. А потом и не только ведьм — на тысячу лет в Европе установится твердое убеждение о целебности трупов и молотых костей. Появится мумие из египетских гробниц, а к виселицам будут стоять очереди желающих купить у палача язык казненного. Что же христианство (осознанно или не осознано) сделало — сублимировало «языческие каннибальские пережитки» в принятие «Хлеба-Тела», или, наоборот, своими проповедями инспирировало каннибализм реальный? Или здесь есть и биологическая подоплека из-за смены диеты? Этот вопрос достаточно сложный и пока практически никем не исследованный. Разве что доктор Ллойд де Моз в своей «Психоистории» отметил: «..стоило начать подвергать сомнениям пресуществление (наглядную реальность поедания тела Христова и выпивания его крови во время причащения), как из этой групповой фантазии стали высвобождаться оральные каннибальские желания, которые необходимо было спроецировать на ведьм-«каннибалов».1 Не с этим ли связана борьба, развернувшаяся к концу первого тысячелетия за принятие догмата о реальном пресуществлении хлеба в тело, а вина в кровь. Пока отметим лишь одно: в «Салической Правде» до эпохи Карла Великого пункта о каннибализме (§ 2. Приб. 1-е) еще нет. 2 Как бы там ни было, на рубеже тысячелетий отношение Церкви и властей к ведьмам резко меняется. Уже в IX веке христиане полностью выворачивают наизнанку старый способ определения ведьмы — испытание холодной водой. В языческом мире со времен свода законов царя Вавилона Хаммурапи (XVIII век до н. э) невиновной считалась та обвиняемая, что держалась на воде. Но бог Реки, который творил правосудие, теперь, по христианским понятиям, просто мелкий бес. И христиане приходят к выводу, что старинную форму ордалии надо изменить. И изменяют — в 860 году, Хинкмар (Hincmar), архиепископ Реймса и страстный защитник ордалий, уже описывает водную ордалию в новом варианте, без всяких там языческих пережитков — теперь «вода должна принять невинного», ибо «чистая природа воды распознает нечистого и посему отринет неподобное ей». То есть тот, кто не тонет — та и ведьма. А идти на дно некому не хочется. Таким образом, водная ордалия из обряда психологического устрашения становится действием летальным для большинства испытуемых. Остается только зажечь пламя массовой охоты за ведьмами — инструмент для их проверки уже готов. Сработает, правда, эта заложенная бомба далеко не сразу, новое правило соберет свою кровавую жатву лишь много веков спустя. Обычно краткая история «охоты на ведьм» излагается примерно так (это не цитата, а компиляция): Одной из первых стран «ведьмомании» стала Франция, где охота на ведьм началась в первой половине XIV века, при папе Иоанне XXII. В 1390 году там состоялся первый светский процесс по обвинению в колдовстве. С начала XVI века суды становятся массовыми, а на конец XVI — начало XVII века приходится настоящая эпидемия колдовской истерии. Последние ведовские костры догорали совсем незадолго до гильотин французской революции конца XVIII века. Испанская инквизиция активно боролась с еретиками, но от охоты на ведьм Испания пострадала меньше других стран Европы. Зато еретиков сожгла больше всех. Так что это вопрос дефиниции. Главное сжечь, а как обозвать — дело второе. В Англии закон против колдовства был принят в 1562 году, причем пытки были запрещены, а ведьм казнили через повешение. После 1682 года ведьм уже не казнили, 1712-м датируется последнее официальное обвинение в колдовстве, а в 1736 году, впервые в Европе, соответствующая статья закона была отменена. Жертвами охоты на ведьм стали около тысячи жителей Англии. В Германии, эпицентре ведовской паники, эта охота унесла жизни десятков тысяч человек. Законы против колдовства, входившие в Каролинский кодекс 1532 года, предусматривали пытки и смертную казнь, а самым распространенным способом казни было сожжение заживо. Массовые процессы начались здесь во второй половине XVI века, под влиянием Реформации и Тридцатилетней войны, а последний приговор за колдовство был вынесен в 1775 году. Шотландия занимала второе место после Германии по жестокости процессов над ведьмами. Начавшись довольно поздно, в конце XVI века, особенно интенсивной охота на них стала со времени правления короля Якова VI Стюарта. Наибольшие волны преследований пришлись на 1640—1644-е и 1660—1663-е годы. Последняя ведьма в Европе была казнена в 1782 году в Швейцарии. К такому описанию прилагаются примеры массовости мероприятий: 1577 году во французском городе Тулузе сразу на одном костре сожгли 400 ведьм. В Германии попадались целые области, где после борьбы с ведьмами оставалось по две женщины на многие тысячи мужчин. В саксонском городе Кведлинбурге с населением в 12 тысяч человек за один только день 1589 года были сожжены 133 «ведьмы» В Силезии один из палачей сконструировал печь, в которой за 1651 год сжег 42 человека, включая двухлетних детей. В графстве Верденвельде с 5 февраля 1590 года по ноябрь этого же года казнили 51 ведьму. В Аугсбургском епископстве за период с 1 августа 1590 года по 13 мая 1592 за 'любовную связь с дьяволом' было сожжено 68 ведьм. В Эльвангене только в 1612 году сожгли 167 ведьм В Вестерштеттене за 3 года — 300. В 1659 году в Бамберге сожжены 22 девочки в возрасте от 7 до 10 лет... Такие списки можно приводить десятками и десятками страниц. Дурен, священник из Альфтера, в письме к графу Вернеру фон Сальму так описывал ведовские преследования в Бонне начала XVII века: «Кажется, вовлечено полгорода: профессора, студенты, пасторы, каноники, викарии и монахи уже арестованы и сожжены ... Трех-четырехлетних детей объявляли любовниками Дьявола». Кстати, поражает именно количество детей в таких процессах. Например, вот такое описание проф. С. Лозинского из предисловия к «Молоту ведьм»: «Безумие, разумеется, охватывало и детей. В 1669 году в шведском округе Далекарлии у детей появилась какая-то болезнь, сопровождавшаяся обмороками и спазмами. Во время болезни дети рассказывали о какой-то местности Блакулла, куда их ночью приводят ведьмы и где происходит шабаш. Весь округ заволновался и со всех сторон стали требовать строгого следствия. Была создана специальная комиссия, подвергшая допросу около 300 детей. В результате, после применения пытки, 84 взрослых и 15 детей были сожжены... Из Далекарлии эпидемия детского ведовства распространилась на Ангермандланд, где в 1675 году было сожжено 75 человек, не избегли этой заразы ни Стокгольм, ни Упланд, ни некоторые другие местности Швеции. Впрочем, Швеция не была единственной страной, где дети стали жертвами безумия». Какая это была «болезнь со спазмами», которая сопровождается галлюцинациями, предоставляю вам догадаться самим. Детский организм более восприимчив. А пока рассмотрим временные рамки. Упоминаемый XIV век, конечно, не начало. Во Франции в Тулузе еще в 1235 году сожгли женщину по обвинению в сожительстве с дьяволом, из-за чего она якобы родила неведомое животное в облике козла с головой волка и хвостом змеи. Действительно, массовым явлением сожжение стало после 1300-х годов, но и в 1100-х годах казни ведьм были не редкостью, а, как отмечают, стали «происходить чаще, чем раньше». Чаще, чем еще раньше. Впрочем, выше это уже показано. Что же касается того, когда сожжения закончились, то тут рамки тоже придется раздвинуть. Охота на ведьм обычно воспринимается как символ «мрачного Средневековья», но это верно только, если сроки «средневековья» принимать по Ле Гоффу, а не, как принято, до начала Ренессанса. Ведь разгар «охоты на ведьм» приходится вовсе не на «Темные Века», а вполне себе на Возрождение — на XVII и даже XVIII века. Кажется непостижимым, что людей сжигали во времена Ньютона и Декарта, Канта и Моцарта, Шиллера и Гете! Сотни тысяч «ведьм» пошли на костер в век научной революции, а среди судей были профессора университетов. Когда же это закончилось? Ту упомянутую «последнюю казненную ведьму в Европе» звали Анна Гельди и ее действительно сожгли в швейцарском городе Гларус 18 июня 1782 года. Этот факт даже занесен в книгу рекордов Гиннесса. Здесь «Гиннесс» прав только формально. Известно, что последнее сожжение в Испании зафиксировано в 1829 году. Правда, это была не ведьма, а еретик. Но ведь в Испании вообще с ведьмами довольно туго было, там все больше «еретиков» жгли. Дело не в названии. Последняя ведьма в Новом Свете была сожжена в Камарго (Мексика) в 1860 году. В целом, массовые казни к концу XVIII веку пошли на убыль, хотя отдельные случаи сожжений могли происходить совсем недавно — например, как пишет Лори Кэбот, «в России всего сто лет назад в деревне Врачево пожилая женщина была заперта в своем доме и сожжена за то, что якобы насылала порчу на скот». Это действительно произошло в деревне Врачево Тихвинского уезда — 4 февраля 1879 года там была сожжена колдунья Игнатьева. Крестьяне забили окна и двери, обложили дом колдуньи соломой и подожгли. Крестьян, правда наказали — трех виновных приговорили к ...церковному покаянию. Незадолго до того в 70-е гг. XVIII в. на Камчатке в деревянном срубе сожгли колдунью-камчадалку. Однако сжиганием последней ведьмы на Британских островах могут гордиться ирландцы (курьез, конечно, — сожжение ведьм в Ирландии и раньше было очень большой редкостью) — это была Бриджит Клири: в 1894 году в Клонмеле «экзорцисты» предали ее «медленному огню». Правда общественность «изгоняющих дьявола» не поддержала.2 Британский же парламент официально отменит принятые в 1735 году законы против колдовства только в 1951 (!) году. (Продлжение следует).

Агнияра: СПОРЫНЬЯ, гриб-паразит. Вызывает заболевания злаков, в т. ч. ржи, пшеницы. Весной на перезимовавших склероциях вырастают головчатые образования, в которых формируются сумки со спорами. После попадания спор на цветок злаков в завязи формируется грибница, на которой образуются конидии (споры бесполого размножения). Заражённые растения выделяют капли сладкой, неприятно пахнущей жидкости, которая привлекает насекомых. Повозившись в ней, они переносят на здоровые растения прилипшие к ним конидии. К моменту созревания семян на поражённых колосьях появляются чёрно-фиолетовые рожки – склероции. В таком виде гриб зимует. При употреблении в пищу зерна, заражённого грибом, у людей развивается тяжёлое заболевание, которое изначально называлось «злые корчи», или «ведьмины корчи», и приводило к гибели в страшных конвульсиях. Во время Азовских походов Петра I от этого недуга погибло ок. 20 тыс. человек. В 11 в. Папа Римский даже утвердил орден Святого Антония, монахи которого должны были лечить страдающих этим заболеванием, получившим с тех пор название «антонов огонь». Сейчас оно называется «эрготизм» и почти не встречается. Из спорыньи готовят препараты для лечения сердечно-сосудистых расстройств. Из склероциев гриба в сер. 20 в. был получен наркотик – ЛСД.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Охота на ведьм. Безумие все больше охватывало Европу. Немецкий историк Шерр в своей «История цивилизации в Германии» пишет, что «В то время, как вся Лотарингия дымилась от костров... в Падеборне, Бранденбургии, Лейпциге и его окрестностях совершалось тоже множество казней». Заметим — это в том самом Падеборне, где когда-то выходили законы о том, что любой, кто сожжет ведьму, будет приговорён к смерти. «В Брауншвейге, — продолжает историк, — между 1590—1600 годами ежедневно сжигали по 10-12 человек... Судья из города Фульда Балтазар Фосс, специализировавшийся на борьбе с ведьмами и колдунами, хвастался, что он один сжег 700 человек и мечтал довести эту цифру до 1000». Раскручивается «порочный круг» — чем больше сжигается «ведьм», тем больше укрепляется вера в их существование (и, соответственно, в необходимость их сожжения) и в прочие «дьявольские козни». Высказывания демонолога Варфоломея де Спины в его «Исследовании о ведьмах» демонстрируют это очень наглядно. «И как можно,— восклицает де Спина,— сомневаться в реальности всего этого, когда в одном лишь округе инквизитора Бернарда Комо ежегодно берется в плен свыше 1000 ведьм, из коих свыше сотни сжигается?!» Вот еще один перл из де Спина: «Как можно еще колебаться, когда мне лишь очень недавно знакомый врач из Феррары рассказывал, что в его поместье один крестьянин собственными глазами видел шабаш из 6000 женщин и мужчин, предававшихся кощунственному разврату?!» В мире, где такое «свидетельство» наевшегося спорыньи крестьянина принимается априорно за чистую монету, выжить сложно. Никто даже не задумывался, что пресловутый крестьянин и за всю свою жизнь в деревне такое количество людей не видел. И уж тем более женщин, которых в некоторых деревнях по две-три оставалось — недосожженных (как, например, в Германии в 1586 году). Но тогда думать было некогда — надо было выявлять ведьм. В Испании всеобщее умопомешательство на почве борьбы с дьяволом привело к тому, что люди начали обвинять самих себя. Так, в 1527 году две девочки 9 и 11 лет сами обвинили себя в колдовстве перед членами Королевского совета. В Манке в 1583 году иезуитам хитростью удалось изгнать из 16-летней девушки Анны Шлуттенбауер 12 655 бесов после этого была подвергнута пытке ее 70-летняя бабушка, которая созналась, что уже 50 лет она находится в связи с дьяволом, ездит на шабаш и насылает непогоду. В Трирской области иезуит Бинсфельд в 1587—1593 годах сжег в 20 поселениях 380 человек. Иезуит Эльбуц в 1607 году сообщал, что в Трире он отправил на казнь около 200 ведьм. Епископ Юлиус только за один 1616 год сжег 99 ведьм, всего же с его благословения было уничтожено более 900 человек. В своей «Волшебной библиотеке» немецкий историк Хаубер приводит список из 157 человек, уличенных в чародействе и казненных в Вюрцбурге с 1627 по 1629 год. В числе них оказались дети семи, девяти и двенадцати лет, старики и старухи от 70 до 107 лет Были среди них и четырнадцать кафедральных викариев, два знатных молодых дворянина, сенатор Штольценбург, первая вюрцбургская красавица Эмма Гобель, а также двадцать других девушек. Совершенствовались орудия массовых казней. Магистрат города Нейссе соорудил особую печь для сжигания ведьм, в которой были сожжены в 1651 году 22 женщины, во всем княжестве Нейссе в течение девяти лет были сожжены более тысячи ведьм, среди них были и дети в возрасте от двух до четырех лет. И опять — дети, дети... «Сегодня нам трудно поверить в то, что в колдовстве обвиняли даже детей. Однако дошедшие до нас документы не оставляют в этом сомнений: с конца XV в. непрерывно росло число детей, которых бросали в темницы как участников ведовской секты, допрашивали, пытали, отправляли на казнь»1. Причем многие дети сами себя оговаривали, искренне считая, что встречались с дьяволом. Триста лет спустя русский писатель Максимов в своей книге по истории хлебопашества (1873 г.) напишет об эрготизме: «деревенские дети всех чаще подвергаются этой болезни, лакомясь сладковатою спорыньей». Но в Европе Ренессанса эрготизм и галлюцинации еще никто с хлебом не связывал. Даже в наше время, уже цитированный выше Ллойд де Моз, отмечая массовость случаев детских галлюцинаций, не видит лежащей на поверхности причины этого: История колдовства на Западе изобилует сообщениями об истерических припадках у детей, потере слуха, речи или памяти, галлюцинаторных видениях чертей, признаниях в половой связи с дьяволом, об обвинениях детей в колдовстве против взрослых, в том числе собственных родителей. Наконец, углубляясь еще дальше в средневековье, мы столкнемся с такими явлениями, как танцевальная мания у детей, детские крестовые походы и детские паломничества — тема настолько обширная, что мы попросту не имеем возможности обсудить ее в этой книге.2 Видимо, классик психоистории уходит от поиска причин такого поведения, поскольку оно не вписывается в его теории «конфликта психоклассов» и «Ядовитой Плаценты». Но если сама тема средневековых детских галлюцинаций и планомерного уничтожения детей христианской цивилизацией действительно обширна, то основную причину галлюцинаций, детских крестовых походов и упомянутой «танцевальной мании у детей» найти не трудно. Да, существовали и другие вещества в средневековой Европе, вызывающие галлюцинации — всякие «ведьмины мази из лягушек» и белладонна. Да, крестоносцы привозили из походов с востока опиум и гашиш. Да, марихуана рассматривалась как лекарственная трава даже известной католической святой, прозванной «Рейнской Сивиллой» (Хильдегард фон Бинген, 1098-1179), которая в трактате «Causae Et Curae» доказывала, что если коноплю будет есть человек с нездоровой головой и пустым мозгом, то у него будет болеть голова, а тому же, чья голова здорова и мозг полон, она не причинит вреда, а «усилит благотворные жидкости». Да, теперь есть исследования, показывающие, что ранние христиане отнюдь не гнушались галлюциногенных грибов. Но это все капля в море по сравнению с действительно массовым неконтролируемым потреблением спорыньи. Странно, что на сегодня это только начинает осознаваться. Впрочем, не особенно странно — причины лежат в человеческой психике. Признание настолько глубокой биохимической зависимости истории человечества от «жалкого грибка» инстинктивно неприемлемо для большинства. Но вернемся к ведьмам. Как выглядела среднестатическая ведьма? Как Баба Яга из сказки? Конечно, нет. Средневековые «ведьмы» — это только по началу «старухи с клюкой», а чуть позже — женщины скорее молодые и привлекательные (упомянутая выше «первая вюрцбургская красавица», например). То есть такие, которые могли вызвать у христиан «непристойные желания». Христиане знают, что вся похоть от дьявола. Вот и Христос говорил, что лучше член вовсе отрезать — «кто может, тот вместит». Да и Павел говорил, что христианину лучше бы не жениться. Первоначально, правда, христиане знают это только в пересказе священников, ибо Библии у них еще нет, она запрещена мирянам Собором в Тулузе (1229 г.), и даже клирикам (на народном языке) Собором в Безье (1246 г.). Зато христиане наслышаны от проповедников, что следует выполнять «супружеский долг» (как надолго привьется это идиотское словосочетание) только в одной позе (позже названной «позой миссионера»), не в коем случае не во время покаяния, не по воскресениям, средам, пятницам и праздникам, и только с целью заиметь детей. И непременно «с чувством отвращения», без всякой там похоти, что специально оговаривалось указом Папы Римского — сношение должно было происходить строго по правилам: в темноте, руки по швам, и чтобы жену даже не видеть, дабы не соблазняться. Впрочем, чувство отвращения легко достигалось с учетом того, что средневековые христиане не мылись — как аристократия, так и крестьяне, о которых, например, кюре из Рюмежи писал следующее: «Ежели исключить воскресные дни, когда они бывают в церкви или в кабаке, крестьяне (богатые и бедные) столь нечистоплотны, что вид девиц излечивает мужчин от похоти, и наоборот — вид мужчин отвращает от них девиц...»3. Чистоплотность считалась делом богопротивным, да и просто опасным — стремление к соблюдению гигиены в те времена вызывало подозрение. В Шотландии одна женщина — о, ужас! — посмела купать деревенских детей. Приговор у судей много времени не занял — ясное дело, ведьма — костер. Особенно опасно заигрывать с водой было в Испании, где после реконкисты в любом, кто мылся, христиане видели скрытого идейного врага. Фраза «обвиняемый, как известно, принимал ванны ... являлась обычной в отчетах инквизиции»4. Купание стало трактоваться, как инструмент дьявола для обольщения христиан. Напуганная Европа к 1500 году перестанет мыться вовсе. Все бани, ненадолго вернувшиеся в Европу во времена крестовых походов, будут снова закрыты: «В том что касается мытья в бане и чистоплотности, Запад в XV—XVII вв. познал фантастических масштабов регресс»3. Зато ведьм в это время начнут сжигать еще больше. Любая симпатичная девушка — ведьма по определению. Для доказательства можно любого соседа, объевшегося спорыньи, спросить. Он с удовольствием подтвердит несомненные факты. — Видел, вон та на метле летала? — Ну еще бы! Они все летают! И ведьма отправляется на костер. За небольшим исключением опытных старух, знавших травы и лечивших травами, жгли в основном женщин красивых и сексуально привлекательных. Есть гипотеза, что такими действиями христианство подкосило генофонд Европы. Приблизило население к христианскому идеалу убогих и «Христа ради юродивых». Скептикам предлагается в этом легко убедиться — поехать в Европу и поискать там красивых девушек. Попадется симпатичная — на девяносто процентов иммигрантка. Но поскольку красота — вещь субъективная, то тут каждый волен думать, как хочет, хотя такой взгляд косвенно мог бы подтвердить тот факт, что в России православные сожгли ведьм значительно меньше своих западных коллег. Хотя жгли тоже больше, чем об этом известно. В Европе же со временем стали жечь не только красивых, но и «нестандартных» — слишком толстых или слишком худых. Для последних по всей Европе стояли весы — если весишь менее 48 килограмм (норма менялась в разных местностях), то добро пожаловать на костер. Ибо считалось, что летающая метла выдерживает только именно такой вес. Если же вес больше — то выдавали охранный сертификат, предъявительница которого считалась «не ведьмой». Получить его было очень сложно, ибо весовщики, не моргнув глазом, часто записывали получившийся вес, как, скажем ...5 грамм. И опять же костер. Поэтому особенно ценились весы в голландском городе Аудеватер, к западу от Утрехта. Там, по слухам, взвешивали более честно. Сегодня в этом городе работает музей охоты на ведьм, старые весы («хексенваах»), находящиеся в Палате мер и весов, по-прежнему действуют, и каждый посетитель может встать на них и получить справку от беспристрастного весовщика. В те века это, правда, потенциальной ведьме помогало редко, ибо ее все равно могли подвергнуть другим испытаниям — таким, например, как известное «купание ведьм». Ведь только ведьма могла не утонуть в воде. Если все же тонула — значит, была не ведьма. Тогда ее, оправданную испытанием, можно выудить и с почестями похоронить на церковном кладбище. Сколько счастливиц удавалось выудить еще живыми — неизвестно. Впрочем, даже отрицательный результат проверки, если утонувших женщин чудом вдруг удавалось вытащить из воды и откачать, решающего значения обычно не имел. Например, еще в 1090 г. в Фрейзинге три женщины, заподозренные в колдовстве, были подвергнуты толпой испытанию водой. Испытание не дало положительных результатов, тогда женщин подвергли испытанию плетьми, и, в конце концов, их все равно сожгли живьем на берегу реки Изара. Перед сожжением некоторые похотливые судьи заигрывали с дьяволом. Например, французский судья Пьер де Ланкр, приводивший в 1609 году массовые сожжения ведьм на границе Франции с Испанией, прославился своими своеобразными следственными экспериментами. Он заставлял юных узниц во время допроса раздеваться догола и показывать те непристойные танцы, что они исполняли на шабаше. А после, убедившись что дьяволу не удалось соблазнить его и вынудить оправдать колдунью, с чистой христианской совестью отправлял «ведьму» на костер. Сами танцы, как таковые, всегда раздражали священнослужителей, они видели в них языческие мотивы и происки дьявола, отвлекающие от богоугодных мыслей. Зловредный дьявол только и ждал удобного случая, чтобы насолить христианам. Была популярна история, которая, как тогда утверждали, якобы произошла в Женеве, где дьявол дал девушке железный прут, и каждый, до кого она этим прутом дотрагивалась, пускался в пляс. В этой истории, конечно, нашли свое отражение «пляски святого Витта», вызванные отравлением спорыньей, так что скорее гипотетический дьявол снабдил девушку не железным прутом, а «чертовыми рожками». Народ еще очень любил, чтобы ведьмы сами сознавались в своих злодеяниях. Этому доверия было больше. Спрос рождает предложение. Надо — признаются! А ведь палачи сами из народа — хлеба черного не гнушались. И летающих ведьм повидали лично. Да и отдельные епископы, в очень уж голодные годы не выполнявшие предписания Основателя, четко объяснившего что Его Тело сделано из хлеба пшеничного, иногда ведьм на метле наблюдали. Эти их наблюдения в «Молоте ведьм» и являлись доказательствами. Итак, перед тем, как сжечь, надо, чтобы «ведьма» созналась. Уж в этом то ни у какой власти никогда и в более поздние времена проблем не было. Если в Нюрнберге и в НКВД признавались быстро в чем скажут, то уж в святой инквизиции... Представьте, что вас арестовали и предложили признаться, что весь урожай в округе испорчен именно вашими чарами. Представим, что вы даже не больны эрготизмом (практически не возможно) — то есть не галлюцинируете и сами себя ведьмой признавать, как многие делали, не хотите. И даже догадываетесь — о прозрение! — что урожай, в гибели которого вас обвиняют, погиб вовсе не из-за ваших злых чар, а потому что его съели мыши, которые расплодились вследствие того, что христиане уничтожили всех кошек, как пособников дьявола. Как долго вы сможете отпираться? Через сколько времени вы «сознаетесь»? Бывало, что пытки длились круглосуточно Перебивались лодыжки, отрезались груди, выкалывались глаза, волосы на голове и других частях тела смазывались серой и поджигались, конечности выворачивались из суставов, рвались жилы, ломались ключицы, раскаленные добела иглы загонялись под ногти, пальцы на руках и ногах раздрабливались тисками. Жертв опускали в ванны с кипящей водой, смешанной с лимонным соком, подтягивали на веревках и резко опускали, подвешивали за пальцы, привязав к ногам груз, подвешивали вниз головой и вращали, прижигали факелами, насиловали с помощью острых инструментов, придавливали тяжелыми камнями. Иногда членов семьи обвиняемого принуждали смотреть на то, как его пытают, чтобы потом подвергнуть пыткам их самих. Перед тем, как отправить жертву на костер, ей вырезали язык или обжигали рот, чтобы она не могла богохульствовать или выкрикивать проклятия во время казни. Инквизитор Николае Реми был поражен тем, что многие ведьмы «определенно хотели умереть». Трудно поверить в то, что он не понимал почему.5 Кстати, печально известный Реми мог не понимать вполне искренне — ведь считалось, что дьявол помогает ведьмам не чувствовать боли. И то правда, иначе даже трудно понять, почему люди не умирали в первые же минуты. Сколько можно прожить после пыток, описываемых современником процессов над ведьмами начала XVII в. пастором Мейфартом, хорошо знавшим инквизиционную практику того времени: «Я видел, как палачи мозжат стройное человеческое тело, расшатывают его во всех суставах, заставляют глаза вылезти из орбит, выдергивают стопы из голеней, плечи из лопаток, вздергивают человека на воздух; они дробили кости, кололи иглами, жгли серой, поливали маслом»6. Но многие ли инквизиторы действительно верили, что дьяволу удается лишить ведьм чувствительности? Демонолог Гваццо в Compendium Маleficarum рассказывает, как «женщина пятидесяти лет терпела обливание всего тела кипящим жиром и жестокое растягивание всех ее конечностей, не ощущая никакой боли. И она была снята с дыбы, не чувствуя боли, целой и невредимой - лишь ее большой палец, который был оторван во время пытки, не прирос на место, но это не мешало ей и не причиняло боль никоим образом». Здесь возникает вопрос, который почему-то не насторожил Рассела Хоупа Роббинса, цитирующего в своей «Энциклопедии колдовства» эти откровения Гваццо: если ведьмы не чувствовали боли, то какой же был смысл их пытать? Логичней предположить, что сами инквизиторы прекрасно осознавали эффективность своих пыток, но выдумали такую легенду, чтобы не вызывать лишнего повода для недовольства своей деятельностью. Работы у инквизиторов было невпроворот. Ведьмы никак не заканчивались. Только сожжешь сотню-другую, смотришь — а кругом все равно одни ведьмы да оборотни. Бравые инквизиторы Шпренгер и Инститорис в «Молоте ведьм» сообщают об «одной девице, которая превращена была в кобылу, как то думала она сама и многие другие, видевшие ее, за исключением св. Макария, чувства которого дьявол не мог обмануть. Когда ее привели к нему, с целью излечения, и он увидел ее как настоящую женщину, а не кобылу, тогда как другие, наоборот, восклицали, что она им представляется в виде кобылы». Что же случилось со святым отцом? Как он смог избежать «дьявольского наваждения»? Или стоит задать вопрос по другому — что заставило всех других видеть в девушке лошадь? Тут может быть только два варианта — либо это и в самом деле была лошадь, а святой отец сошел с ума, либо все остальные, включая девушку, просто глючили (отчего галлюцинировали в то время, я надеюсь, вы уже знаете), а св. Макарий черного хлеба не ел, а питался хлебом белым, как священнику и положено. Среди христиан, все же иногда находились здравомыслящие люди (вероятно, не любящие черный хлеб?), резко выступавшие против этого безумия. Иезуит Фридрих фон Шпее в своем знаменитом сочинении «Предостережение судьям, или о ведовских процессах» (1631 г.) утверждал: надо отменить ужасные пытки и тогда ведьмы исчезнут сами собой. Но такой логичный вывод другим христианам в голову почему-то не приходил. Может показаться, что в книге Шпее просто издевается над методами «доказательств вины» ведьм: Если обвиняемая вела дурной образ жизни, то, разумеется, это доказывало ее связи с дьяволом; если же она была благочестива и вела себя примерно, то ясно, что она притворялась, дабы своим благочестием отвлечь от себя подозрение в связи с дьяволом и в ночных путешествиях на шабаш. Если она обнаруживает на допросе страх, то ясно, что она виновна: совесть выдает ее. Если же она, уверенная в своей невинности, держит себя спокойно, то нет сомнений, что она виновна, ибо, по мнению судей, ведьмам свойственно лгать с наглым спокойствием. Если она защищается и оправдывается против возводимых на нее обвинений, это свидетельствует о ее виновности; если же в страхе и отчаянии от чудовищности возводимых на нее поклепов она падает духом и молчит, это уже прямое доказательство ее преступности... Если несчастная женщина на пытке от нестерпимых мук дико вращает глазами, для судей это значит, что она ищет глазами своего дьявола; если же она с неподвижными глазами остается напряженной, это значит, что она видит своего дьявола и смотрит на него. Если она находит в себе силу переносить ужасы пытки, это значит, что дьявол ее поддерживает и что ее необходимо терзать еще сильнее. Если она не выдерживает и под пыткой испускает дух, это значит, что дьявол умертвил ее, дабы она не сделала признаний и не открыла тайны.7 Но это не издевательство: Шпее знал, о чем говорил — ранее он был инквизитором и сам сопровождал на костер десятки женщин в Вюрцбурге. Следовательно, такие доказательства реально принимались за истинные. И виновата в этом, вероятно, уже не только спорынья, а материальная заинтересованность инквизиторов в массовых репрессиях — ведь все имущество казненных переходило ордену. Когда молодой Шпее пришел в трибунал в Вюрцбурге, он был полон благочестивого энтузиазма и желания бороться с дьяволом. Поле для работы было непаханое. Дьявол отдыхать не давал. В середине XVII века только в городах Вюрцбург и Бамберг меньше чем за 10 лет были сожжены на кострах 1.5 тыс. подозреваемых в колдовстве. Но вскоре наступило прозрение, и вместо энтузиазма инквизитором овладело горькое разочарование. «К тридцати годам я стал седым от горя» — писал он. В своем «Предостережении» Шпее доказывал, что из всех осужденных при нем ведьм не было ни одной виновной, что у обвиняемых не было ни одного шанса добиться оправдания, а известные ему инквизиторы — тупы и невежественны. В то время выпустить подобную книгу было поступкам смелым, если не сказать безрассудным. Но автору, можно сказать, повезло, костра он избежал. Книгу подвергли поношению, а фон Шпее сослали в отдаленный приход, где он вскорости и умер от чумы. В народе больше доверяли приговору суда, если говорилось, что он основан на чистосердечном признании, и ведьму не пытали. Благодаря работе Шпее, мы теперь знаем, что «многочисленные признания ведьм без применений пыток», считавшиеся безусловными доказательствами, мягко говоря, действительности не соответствуют: «Следователи часто используют фразу, что обвиняемая созналась без пытки, и это означает неоспоримую виновность. Я заинтересовался, стал расспрашивать и узнал, что на самом деле их пытали — но только в железных тисках с ребристыми зажимами, которыми сдавливали голени, прессуя их как пряники, выжимая кровь и причиняя нестерпимую боль — и это формально называют «без пытки», вводя в заблуждение тех, кто не понимает языка следствия»7. Оправдываться ведьме было бесполезно, даже если женщина могло объяснить всё до малейших подробностей так, что вздорность обвинений становилась очевидной. «Бог свидетель, — пишет Шпее, — даже я, поднаторевший в схоластических диспутах, не нашёл бы к чему придраться. Всё напрасно. С тем же успехом можно было бы бросать слова на ветер или обращаться к камням. Если она не ведьма, то почему так красноречива?»6 Позже протестантский проповедник Балтазар Беккер в книге «Околдованный мир» (1691 г.) также сурово осудит собратьев по вере за разжигание ведовской истерии, прусский правовед и философ Кристиан Томазий в 1701 году, после тщательного изучения книг Иоганнеса Вира, Фридриха Шпее и других авторов, резко выступит против преследования ведьм в судебном порядке, а в сочинении «Краткие тезисы о грехе колдовства» (1704 г.) аргументировано докажет всю абсурдность ведовских процессов. Спустя год Томазий потребует запрещения пыток, а в 1712 году будет доказывать, что абсурдное учение о ведовстве основано не на древних традициях, как утверждала Церковь, а на суеверных указах римских пап, издаваемых с 1500 года. Но несмотря на чрезвычайно высокий авторитет Томазия при дворе прусского короля и на сокращение Фридрихом I количества ведовских процессов, костры в Пруссии будут полыхать до середины XVIII века. (Продолжение следует).

тяпа: Здравия всем! Все помнят фильмы про Анжелику. Какая там Франция блистательная, образованная, шикарная! Версаль - как много в этом слове.... Нужду справляли в ём родном по углам, причём всякую по размерам! Даже горшками не пользовались! Я уже писала про итальянского посла, который на балах при французском дворе зажимал нос от вони - гремучая смесь духов и нужника! И вот эту Европу нам навязывал проклятый самозванец! Европа строила дороги, а Русь Матушка бани! Ребят, есть норвежская фольклорная группа "Урга". После очень долгой работы по реконструкции древненорвежского языка (боюсь даже представить сколько времени это заняло) они стали петь на оном. Одна из песен (названия не знаю), звучит, причём дословно, так:"Ой, да головушка моя болела....". Дальше послушайте эту песню сами в нашем исполнении! Уточню ссылку и сразу её выложу! Каково?! Все белые - братья, русские объединяйтесь! Слава Богам РОДным!

БелоярЪ: тяпа пишет: Все белые - братья, русские объединяйтесь! Слава Богам РОДным! Мы были братья, нас поссорили - Оружие вложили в руки. Наследие назвали вдруг Историей, А Веру подменив Наукой - Нам объявили, что мы все от обезьян! Сказали, что теперь рабы Господни И никакие не Потомки Божьи. А, надругавшись над Куммиром Рода, Мечом крестили Люд Сварожий - Жрецов сжигая на кострах! Когда-то были мы едины, Общались на наречиях похожих. Славяне и Арийцы рядом жили И вместе шли в военные походы. Теперь идём на брата брат! Ввели для нас различные «религии» И разделили на «конфессии». Культуру подменили дикими Рассказами о «Царствии Небесном». И, что греховны от рождения, добавили! Мы были братья, нужно вспомнить - Оружие сложить и сесть поговорить. Мы белокожи и единокровны - Судьба одной и прочной нитью, Свила нас вместе, до Конца Миров! Июнь 2007 г. Русский и немец! Протяните руку друг другу, Посмотрите в глаза друг друга! Немец и русский! Нас втянули в войны кровавые - Проиграли и вы, и мы! Реки пролиты, Боги Правые, Крови нашей к стопам Сатаны. Гибли лучшие и храбрые - Под Берлином, в степях Сталинграда. Дети Яхве тихо радовались, Истребленью народов - братьев. Вас растлили, нас споили, Где Державность гордая наша? Разве раньше подобными слыли мы, Где былое величие наций? Ныне силы иные довлеют - Господа - Иудейские Штаты. И давно, уж, над Миром реют Флаги Дьявола, полосатые. Ради этого мы страдали- Под бомбёжками шли уставшие? Если б знали вы, если б знали мы… Не поднять из могилы павших! Немец и русский! Помиритесь друг с другом, Улыбнитесь друг другу! Русский и немец! Июнь 2007 г.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Звери Диавола. Священная война инквизиции Но есть еще много других случаев, которые встречаются нам, инквизиторам, при исполнении службы инквизиции; если бы мы осмелились их рассказать, то конечно увлекли бы читателя до удивления. Яков Шпренгер и Генрих Крамер (Инститорис). Молот ведьм, 1486 Судебные процессы над животными, регулярно проходившие в средние века, могут показаться бредом и безумием (чем они, собственно и являлись), но частично объяснить причины этого сумасшествия можно, если посмотреть на суды не только как на отражение средневековой суеверной ментальности и магического восприятия мира, но и через призму понимания их галлюциногенного характера. В обществе, отравленном спорыньей и живущем наяву в мире Босха, населенном монстрами, суккубами и инкубами, коровы и петухи вполне могут служить дьяволу, ведьмы превращаться в кошек, а гусеницы и майские жуки тучами собираться на Церковные Суды и выполнять Божественные предписания на выселение. Светские процессы против отдельных животных, обвиняемых в уголовном порядке за убийство и членовредительство, регулярно проходили в Европе. Впрочем, слово «светские» здесь не совсем уместно, ибо на процессах господствовал ветхозаветный принцип: око за око, зуб за зуб. «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя» (Быт. 9:5). И если инквизиция предпочитала костер, то светские суды способы казни выбирали разнообразные — в соответствии с тяжестью содеянного. Так, собаку, укусившую чиновника, австрийский суд приговорил к «одному году и одному дню тюрьмы», ослу, забредшему на чужое поле, отрубили ухо, а двух свиней-убийц заживо закопали в землю. В большинстве же случаев ограничивались публичным повешением. Иногда зверей даже обряжали в одежды, чтобы все выглядело «как у людей». «Был случай, когда свинье отрубили нос, а на обрубок головы надели человеческую маску. Больше того, иногда на животное надевали даже человеческое платье: жилет и брюки, чтобы иллюзия была еще более полной».1 При этом как раз с людьми обычно поступали наоборот: «Казни предшествовала процедура социальной деградации осужденного: с него срывали одежды, соответствовавшие его сословному статусу»2. В течение всего процесса проштрафившиеся четвероногие пребывали в одиночном заключении. Соблюдались все положенные церемонии — до мельчайших мелочей. В архивах французского города Мелен сохранился отчет по расходам на казнь свиньи: «Кормление свиньи в тюрьме: 6 парижских грошей. Далее — палачу... для приведения приговора в исполнение: 54 парижских гроша. Далее — плата за телегу, на которой свинья была доставлена к эшафоту: 6 парижских грошей. Далее — плата за веревку, на которой была повешена свинья: 2 парижских гроша и 8 денариев. Далее — за перчатки: 2 парижских денария».1 По сравнению с европейскими судами, аналогичный процесс российского правосудия времен Павла I, когда бодливый баран был приговорен к ссылке в Сибирь, выглядит просто шуткой. За уголовные преступления чаще других животных, естественно, судили свиней — с тех пор, как монастыри и ордена стали их разводить, а монахи ордена св. Антония получили право пасти свиней, где угодно, множество свиней, бесхозно бродивших по улицам средневековых городов, стало нападать на детей и есть их. Жан Дюре в 1573 году писал в своем трактате: «если животные не только ранили, но убили и съели любого человека, что, как показывает опыт, часто имеет место в случаях с маленькими детьми, съеденными свиньями, то они должны заплатить своей жизнью и приговариваться к повешению и удушению, чтобы вычеркнуть память о чудовищности дела».3 Бывало, что на основании определенных процессуальных норм провинившуюся свинью отправляли на дыбу, и ее отчаянный визг вносился в протокол, как признание вины.1 Но уголовные суды — лишь малая доля процессов. Не оставалась в стороне Церковь, проводя над животными суды массовые. На этих судах обвиняемыми выступали мухи, гусеницы, саранча, кошки, рыбы, пиявки и даже майские жуки. Над последними садовыми вредителями, именуемыми еще майскими хрущами, в 1479 году в Лозанне (Швейцария) состоялся громкий процесс, длившийся два года. Решением суда шестиногим преступникам предписывалось незамедлительно покинуть страну. Множество подобных судебных дел описываются в классическом труде Дж. Фрэзера. «В Европе вплоть до сравнительно недавнего времени низшие животные в полной мере несли наравне с людьми ответственность перед законом. Домашних животных судили в уголовных судах и карали смертью в случае доказанности преступления; дикие животные подлежали юрисдикции церковных судов, и наказания, которым они подвергались, были изгнание и смерть посредством заклинания или отлучения. Наказания эти были далеко не шуточные, если правда, что св. Патрик прогнал в море заклинаниями всех пресмыкающихся Ирландии или обратил их в камни и что св. Бернар, отлучив жужжавших вокруг него мух, уложил их всех мертвыми на полу церкви. Право привлечения к суду домашних животных опиралось, как на каменную скалу, на еврейский закон из Книги завета. В каждом деле назначался адвокат для защиты животных, и весь процесс — судебное следствие, приговор и исполнение — проводился при строжайшем соблюдении всех форм судопроизводства и требований закона. Благодаря исследованиям французских любителей древностей были опубликованы протоколы 92 процессов, прошедших через суды Франции между XII и XVIII вв. Последней жертвой во Франции этой, можно сказать, ветхозаветной юстиции была корова, которой был вынесен смертный приговор в 1740 г. нашего летосчисления».4 В Лозанне такие суды над массовым ответчиком проходили с завидной регулярностью. Кроме майских жуков там судили, например, гусениц. Когда последние опустошили этот округ в Швейцарии, их по приказу епископа трижды «вызывали на суд» колокольным звоном. При этом миряне опустились на колени и, трижды произнеся слова молитв «Отче наш» и «Богородица Дева, радуйся», обратились к божественной помощи. И хотя гусеницы на суд не явились, их интересы защищал специально назначенный адвокат. Дело, разумеется, выиграла община. Согласно приговору гусеницы, ставшие прибежищем дьявола, были торжественно прокляты во имя Отца, Сына и Святого Духа, и им было приказано удалиться со всех полей и исчезнуть. Не тут-то было. Ответчики, согласно свидетельству хроник, «нашли, что им удобнее продолжать жить на почве Лозанны, и оставили проклятия без внимания». Несмотря на игнорирование гусеницами церковных приговоров идея вызывать их на суд приглянулась. Возможно, христиане решили, что Господь явил милость к своим тварям и спас их, обратив в бабочек. Так или иначе в 1516 году обитатели города Вильноз также предъявили иск к гусеницам. Приговор обязал гусениц покинуть в течение шести дней виноградники и земли Вильноза, угрожая им в случае ослушания церковным проклятием. А в той же Лозанне, закончив с гусеницами, в 1451 году возбудили дело против пиявок, которые стали размножаться с невиданной быстротой, и стоило ступить ногой в лужу, как в ногу тут же впивались десятки кровососов. Большое количество пиявок было доставлено в суд, чтобы выслушать постановление, предписывающее им покинуть данную местность в течение трех дней. Так как совращенные дьяволом пиявки упорствовали и отказались повиноваться, то их торжественно подвергли заклинанию. Как обычно считалось, прихожане, не внесшие своевременно десятины, не могли рассчитывать на благодетельное действие такого проклятия. В провинции Савойя начиная с XVI века гусеницы и другие насекомые, в случае причинения ими серьезного вреда, подвергались священниками отлучению. В 1519 году в швейцарском поселке Глурнс начался процесс против полевых мышей. Суд постановил, что «называемые полевыми мышами вредные животные обязаны в течение 14 суток покинуть пахотные земли и луга и переселиться в другое место». Обычай возбуждать судебные процессы против вредных зверей и насекомых сохранялся до первой половины XVIII века. Схема процессов обычно была одинакова: после само собой разумеющейся троекратной неявки в суд ответчиков — мышей или майских жуков — суду приходилось выносить заочное решение. В нем виновным, под страхом ужасающих заклинаний с церковной кафедры, предписывалось в положенный срок покинуть определенную местность. Впрочем, иногда тех же гусениц и червей приносили в суд в большом количестве. Вроде как делегатов от «дьявольского гусеничного общества». Но если против туч насекомых суды и инквизиция были бессильны (хотя процессы подпитывали церковный фольклор об успехах в такой борьбе св. Патрика, св. Бернара и т.д.), зато в индивидуальной тяжбе с демонами, вселявшимся в кошек, ослов, лошадей и прочих тварей, обвиняемых в оборотничестве, христиане взяли реванш. На кострах были сожжены тысячи животных, не считая бесчисленных кошек; но о последних чуть позже. С легкой руки церковников с конца XIII века утвердился подлинный культ дьявола. Христианство разработало свою демонологию, согласно которой мир делится на царство Божие и царство дьявола. Люди верили, что именно дьявол насылает на поля насекомых. Почти во всех хрониках VI—XIII веков дьявол проявлял необычайную активность, организовывая целые заговоры. В ряде старинных документов ссылки на его делишки встречаются даже чаще, чем упоминания о Боге. В XVI веке Иоганн Вейер (Johannes Weyer), хоть и выступал против охоты на ведьм, но в силе дьявола не сомневался. Он даже умудрился классифицировать и пересчитать всех чертей, не сообщив, правда, каким именно образом ему удалось это сделать. По его словам, этих исчадий ада насчитывалось... 44 635 569, и ни одним больше или меньше. И чем больше церковь рассказывала о дьяволе, тем больше становился страх перед ним. Считалось, что он появлялся под вой ветра и грохот бури в любом облике: собаки, волка, кота, медведя, обезьяны, ястреба, ворона. Любое животное могло оказаться в его власти. Неудивительно, что тут же хватали первую попавшуюся под руку животину. Казалось бы, от гражданских судей можно было бы ожидать большего здравомыслия. Ничуть не бывало. Принятая процедура являла собой лишь искаженное подобие инквизиционной. Процессы с массовыми ответчиками обычно шли долго. Например, тяжба между общиной Сен-Жюльен и жуками продолжалась с перерывами более сорока лет с 1445 года. Если же обвинялись единичные твари, то возмездие за колдовские дела настигало их быстро. В 1474 году, в самый разгар процесса над Сен-Жюльенскими жуками, в Базеле судили одного старого петуха за то, что он якобы снес яйцо. Естественно, нашлись свидетели такого деяния, которые, «лично все видели», и обвинитель потрясал здание суда ужасающими историями о том, как сатана сажает на петушиные яйца ведьм, чтобы они, как наседки, высиживали наиболее вредоносных для христиан тварей, и о том, что петушиные яйца используются для изготовления колдовских снадобий. Отсюда видно, что пресловутый трактат «Молот ведьм», который появится чуть больше десяти лет спустя, и остальные демонологические трактаты не спровоцировали «демонофобию», как полагают некоторые исследователи, а лишь формализовали страхи, уже внедренные в сознание христиан церковью. Показательно, что защитник обвиняемого петуха даже не пытался оспаривать такие обвинения поскольку, как отмечает Фрэзер, «все эти факты были слишком явны и общеизвестны, чтобы их можно было отрицать»4. В результате этого процесса суд постановил сжечь петуха вместе с произведенным им яйцом, что и было исполнено со всей торжественностью. С тех пор ведьмы, несущие яйца, стали часто мерещиться отведавшим черного хлеба со спорыньей демонологам. «К примеру, один не в меру доверчивый демонолог уверял, что самолично видел деревенскую ведьму, которая каждый день откладывала яйца в соломенное гнездо. Она даже кудахтала по-куриному»5. Массовые ответчики обычно подвергались церковному проклятию и изгнанию. Когда бернские власти возбудили дело против жуков-вредителей, которые были вызваны в суд обычным порядком, дабы предстать для объяснений перед его милостью епископом лозаннским, им было предписано явиться на шестой день после вызова ровно в час дня. Однако по наущению дьявола насекомые оставались глухи к этому приказанию. В результате, после долгого судебного разбирательства, епископ огласил приговор, начинающийся так: «Мы, Бенедикт из Монферрато, епископ лозаннский и пр., выслушав жалобу высоких и могущественных господ из Берна на жуков inger, а также неосновательные и не заслуживающие внимания возражения обвиняемых, осенив себя крестным знамением и руководясь велениями бога, единственного источника правосудия на земле...»4. Но хотя епископ и проклял жуков по всем правилам — «властью всемогущего бога отныне вы прокляты, а число ваше да будет с каждым днем сокращаться, где бы вы ни были» — но те продолжали досаждать и тревожить жителей Берна за их грехи до тех самых пор, пока последние, как пишет Фрэзер, не обратились к неприятному, но испытанному средству, уплатив причитающуюся церкви десятину. Из Старого Света обычай возбуждать судебные процессы против животных перекочевал вместе с христианами в Новый Свет. В 1713 году в Бразилии францисканцы обвинили местных муравьев в подтачивании фундамента монастыря. Процесс был долог, но, как нас убеждают христиане, муравьи под страхом великого отлучения «спешно покидали свои муравейники, направляясь прямо на отведенное им новое местожительство». Представления о животных, как о слугах нечистого, и особенно о связи кошек с дьяволом, столь широко распространившееся в Европе, естественно, перекинулись через Атлантику в американские колонии, где состоялись нашумевшие салемские процессы над ведьмами в штате Массачусетс. Как показал тогда один свидетель, на него напала дьяволица, которая «влезла в окно и была похожа на кошку, набросилась на него, крепко схватила за горло, долго лежала на нем и почти убила». Когда он завопил, призывая Святую Троицу, она «спрыгнула на пол и вылетела в окно». Расследующим этот случай современным ученым удалось реабилитировать «ведьм» и установить виновника гибели невинных женщин и животных. Причиной была рожь, зараженная спорыньей. Существует такая байка, рассказывающая об одном испанском алхимике, богохульно утверждающем, что платина — это металл, когда отцам церкви было ясно: «лишний» металл — бесовская выдумка и ересь, ибо раз в Библии названо только шесть металлов — железо, медь, золото, серебро, олово, свинец то, следовательно, седьмого быть просто не может. На это алхимик дерзко заметил, что собаки упомянуты в Библии 18 раз, а кошки ни разу, что не мешает им существовать! Алхимику тому костром наглости поубавили, а замечание его церковникам понравилось. Действительно, раз кошек нет в Библии, значит не место им и в жизни. Значит создание это — не Божеское и должно быть стерто с лица Земли. Хорошо, что в Европе не водились неизвестно как доплывшие с Ноева ковчега в Австралию кенгуру — также не упоминаемые в Библии, а то и им бы досталось... Был ли такой алхимик в реальности или нет, но факт остается фактом — никто так не пострадал от инквизиции и от простых христиан, как обыкновенные кошки. Кошка — первый враг христианина Я мог бы привести бесчисленное множество случаев, как демоны появлялись в образе кошек, какое множество детей было уничтожено ведьмами и сколько колдовской мази было сделано из их мертвых тел. Но разве есть нужда в приведении всех этих фактов? (Исследование о ведьмах. Варфоломей де Спина. XVI в.) К тому моменту, когда известный демонолог Варфоломей де Спина писал свои широко распространенные опусы, доказывать «зловредность» кошек уже действительно не было необходимости. К XVI веку, после сотен лет церковной пропаганды, все и так уже в это верили. А началось формирование ненависти к кошкам еще задолго до инквизиции. Все дело в том, что в глубокой древности во многих странах кошки считались животными священными, и многие главные божества изображались либо с кошачьими головами, либо с кошачьим телом. Одно время убийство кошки даже каралось гораздо строже, чем убийство человека. Скажем, египтяне обожествляли кошек, считая их воплощением богини Бастет, дочери Бога Солнца Ра. Кошек даже мумифицировали. Целые кладбища мумифицированных кошек нашли в недалекие времена применение у захвативших Египет англичан. Собранные мумифицированные животные были переработаны на удобрение и вывезены на английские пашни. В запутанном пантеоне египтян сам Бог Ра, а так же Осирис — Бог загробного царства — иногда принимали облик кошки. Из-за ее загадочно светящихся глаз кошке приписывали связь с луной и почитали наравне с этой «звездой ночи, светящей влюбленным». И в германской мифологии кошки (правда, дикие) уже с давних пор занимали прочное место. Они тянули колесницу Богини Фреи — матери жизни. Богиня Фрея почиталась так же как Венера или Лада. Ей посвящали один день в неделю, и его называли день Фреи. Этот день, пятница, считался самым подходящим днем для свадеб. Христианским священникам понадобилось длительное время, чтобы отучить народ от этого старого обычая. Так как Христос умер в пятницу, то вряд ли этот день, по их понятиям, мог быть для народа счастливым. Раньше и в монастырях извлекали выгоду из охотничьего кошачьего инстинкта. Кельтские монахи очень активно разводили кошек и тем самым сберегали монастырские запасы. Но христианство не могло простить кошке ее языческого прошлого и кошкам дорого обошлась их связь с языческим почитанием. В своей борьбе за власть церковь в первую очередь стремилась вытравить из народа воспоминания о нем. В одной из ранних версий Тайной вечери кошка выступала в качестве символа еврейского предательства. В средние века кошку стали связывать со злыми силами. Жители Фландрии, например, в отличие от населения других фламандских городов, издавна считались любителями животных. Правда любителями своеобразными. Еще в 962 году во Фландрии правителем Бодуэном III была установлена «Среда для кошек» — во время второй недели христианского поста пару-тройку живых кошек сбрасывали с высокой башни замка. Эта богоугодная церемония будет повторяться много лет — до начала XIX века! Ламбен, архивариус города, присутствовал в 1817 году при последней экзекуции: «Кошачий палач в красной куртке и голубом колпаке, украшенном цветными лентами, сбрасывал животных со штурмовой башни. Некоторым, правда, иногда удавалось выжить и бежать, а зрители преследовали их...» Казнь приобретала и другие формы, осуществляясь под самыми разными бессмысленными предлогами. В той же Фландрии, чтобы избавиться от привидений, которые грозили заполнить замки, собирали множество бездомных кошек. Их забрасывали камнями, а затем шпарили кипятком. Неизвестно, перестали ли появляться привидения (это, конечно, зависело не от кошек, а от количества спорыньи в урожае), но настоящие страдания для бедных кошек по всей Европе только начинались. Свидетельства массовых расправ над кошками до сих пор сохранил язык: немецкое слово «кэтцер» (еретик) происходит от «катце» (кошка). Средневековая «наука», незнакомая с греческим языком, затруднялась объяснить самое название «катары» (от греч. чистый). Теологи считали, что «катары зовутся так от кота: ибо, как говорят, они целуют в зад кота, в виде коего, как говорят, является им Люцифер», – так писал в 1200 году профессор богословия Парижского университета, схоластик Алан из Лилля, возводя название «катар» к латинскому cattus — «кот». Безграмотность теологов закрепил в 1233 году папа Григорий IX своей буллой Vox in Rama, где с отвращением описывал такое неслыханное кощунство катаров-идолопоклонников, как поклонение сатанинскому коту: «по окончании пиршества, устроенного в честь новичка, показывается черная кошка. Все присутствующие целуют ее в задний проход». Теперь в существовании бесов и ведьм никто не мог сомневался: «В 1233 г., как раз когда возводились своды соборов в Майнце и в Шпайере, появилась булла Vox in Rama, в соответствии с которой вера в чертей и ведьм сделалась канонической»6. Удар папы был направлен на еретиков, но попал и по кошкам. С приходом инквизиции кошкам стало еще более понятно, что такое христианский ад. Инквизиторы для укрепления веры в заблудших душах людей находили все новых и новых поборников дьявола, которых пытали и приговаривали к страшным мукам. Кошки на свою беду подходили на роль дьявольских созданий куда лучше чем, скажем, коровы — подозрительное и нечестивое поведение: прогулки по ночам в одиночестве, душераздирающие концерты, святящиеся во тьме глаза... Появился миф о гигантской кошке с раздвоенным хвостом, в котором концентрировалась болезнь. Чтобы защитить дом от напасти, домашним кошкам стали купировать хвосты. Позже в домах кошек не стало — кто же захочет держать дома беса? Кошек стали уничтожать массово. Для борьбы с крысами пришлось искать замену. Так в Европе появились новые домашние животные — фретки (хорьки). Ганс Бальдунг (Hans Baldung Grien). Шабаш ведьм. 1515 г. Считалось, что в кошек перевоплощались ведьмы. Теперь рядом с ведьмой сгорала и кошка, в которую якобы превращалась участница шабаша, словно один дух мог одновременно существовать в двух разных телах. Но христиан, привыкших думать в стиле «единой троицы», это не смущало. Считалось, что двойное коварство кошки заключалось именно в том, что она могла быть как сообщницей колдуньи, так и самой ведьмой, принявшей кошачье обличье. В те годы в Европе «зоологические» процессы никого не удивляли, к суду привлекали всех животных подозреваемых во «зле». Но кошки выступали в судах в роли обвиняемых чаще всего. Инквизитор Николя Реми в 1387 году обвинил ведьм в Ломбардии (Северная Италия) в том, что они почитают в образе кошки самого дьявола. Церковники заявили, что кошки — «языческие звери, состоящие в союзе с дьяволом», и кошек, особенно черных, бросились сжигать на кострах с еще большим усердием. Отдельно или вместе с ведьмами. «Мы устраним с пути все помехи, которые могут каким-либо образом препятствовать исполнению обязанностей инквизиторов» — громыхал Папа Иннокентий VIII в своей печально известной булле «Summis desiderantes affectibus» («С наибольшим рвением»), но что касается кошек, так никто и до того не препятствовал. Наоборот, поддерживали с энтузиазмом. Во времена семилетнего процесса над орденом Тамплиеров, рыцарей, наряду с другими преступлениями против веры, под пытками заставляли признаваться, что они поклонялись идолу с головой кошки. Инквизиция, пытаясь выбить признания в связях с дьяволом, стала пытать и самих кошек. Кошки — странное дело! — несмотря на все старания палачей почему-то никак в своих связях с дьяволом признаваться не хотели, что только укрепило уверенность инквизиторов в том, насколько сильно завладел ими сатана. Ведь если бы кошка была невиновной, то Бог несомненно открыл бы уста животного, как он уже однажды открыл уста Валаамовой ослицы, чтобы кошка могла сказать речь в свое оправдание. Уничтожая кошек, церковь как бы боролась против демонов. Демонология набирала обороты. Обычная охотничья игра кошки с мышью интерпретировалась церковниками как игра дьявола с человеческой душой, а тривиальная ловля кошкой мышей — как улавливание дьяволом человеческих душ. Если черная кошка ненароком залезала кому-нибудь на грудь — то только с целью похитить душу. Кошкам припомнили все — и старые связи с язычеством, и ночной образ жизни, и вопиющую сексуальность — во всем находили доказательства их дьявольского происхождения. С церковных кафедр звучали проповеди, в которых прихожанам объяснялось, что «ведьмы часто превращаются в черных кошек, чтобы под покровом ночи творить темные дела и встречаться с бесом». Святые Отцы учили в средневековых проповедях: «Дыхание кошки, которое проходит сквозь ее кожу, — это чума, и если она пьет воду, и слезинка упадет из ее глаз, то источник будет отравлен: каждый, кто из него напьется, неизбежно умрет». Естественно, после таких заявлений несчастных тварей обвиняли во всех людских бедах и горестях. Началось нечто невообразимое: кошек бросали с церковных колоколен, сжигали на кострах, секли до смерти или топили в кипящей воде — и все «во славу Божью». В определенные праздничные дни, такие как день летнего солнцестояния, Пасха или Страстная пятница, стало обычным явлением сжигать кошек в ивовых корзинах. Несчастных животных забивали камнями, вешали, четвертовали, сбрасывали в мусорные ямы с отрезанными лапами и выколотыми глазами. Более того, даже встречая на улице ночью бродячего кота, любой добропорядочный христианин считал своим священным долгом разделаться с ним самым жестоким способом. Таким образом борьба с кошками перестала быть только прерогативой инквизиции, а стала делом народным. Кошачьи хвосты зарывали под порогом, чтобы болезни и хвори обошли дом стороной, а убитых животных зачастую замуровывали в стены домов и храмов — считалось, что кошачьи трупы отпугивают демонов. В основе этих обрядов лежало жертвоприношение. Позы некоторых таких находок говорят о том, что животные часто замуровывались живьем. Вся эта жестокость оправдывалась тем, что кошки, будучи воплощениями дьявола, не могут страдать, каким бы жестоким мучениям их ни подвергали. Куда бы ни нагрянула болезнь или другая беда, в этом обязательно обвиняли кошку. В самом деле, блестящая черная шерсть, светящиеся во тьме глаза, ночные вылазки на крыши — разве это не признаки связи с нечистой силой? Единственное, что может хоть немного оправдать население и на что никто не обращает внимание — это внешний вид и поведение этих кошек. Если сами люди в то время находились под перманентным отравлением спорыньей и наяву видели бесов, летающих ведьм и прочую нечистую силу, то кошки могли выглядеть несимпатично и в реальности. «У кошек состояние тоже менялось — от нервного возбуждения до кататонии»5 — так описывает Джей Стивенс реакцию кошек на прием ЛСД. Кроме поведения есть и соматический компонент — шерсть при приеме ЛСД встает дыбом, так называемая пилоэрекция. Плюс прочие симптомы эрготизма — и «воплощение дьявола» готово. Интересный момент: во Франции крестьяне считали, что дух плодородия, которого еще называли «дух хлеба», может принимать обличие кошки. Маленьких детей даже пугали «хлебным котом», который мог прийти и забрать их у родителей.6 Действительно ли, по наблюдениям крестьян, кошка, отведав хлеба, вела себя неадекватно, или легенды о «хлебном духе» — простое совпадение? В то время как мыши под воздействием ЛСД показывают только двигательное беспокойство и изменения в манере облизываться, у кошек мы видим, помимо вегететивных симптомов, таких как стоящая дыбом шерсть (пилоэрекция) и повышенное слюнотечение, симптомы, указывающие на наличие галлюцинаций. Животные беспокойно всматриваются в воздух, и, вместо того, чтобы ловить мышь, кошка оставляет ее в покое, или даже останавливается перед ней в страхе.7 Из утверждения Хофманна напрашивается вывод о косвенной связи эрготизма и чумы: в момент эпидемии эрготизма чумные крысы могут расплодиться не только из-за уничтожения кошек непосредственно, но и из-за того, что отравленные спорыньей кошки их просто не ловят. Впрочем, самих кошек становилось все меньше и меньше отнюдь не из-за отравлений. Христианские суеверия, подогретые демонологическими байками, были для кошек куда опасней. Так же и в Гапе, в районе высоких Альп, на костре летнего солнцестояния жители имели обыкновение поджаривать кошек... Иногда животных сжигали на кострах, раскладываемых весной. В Вогезах во вторник на масленой неделе сжигали кошек, в Эльзасе их бросали в пасхальный костер. В Арденнах кошек бросали в костры, зажигавшиеся в первое воскресенье поста. Существовал и более утонченно-жестокий обычай, по которому кошек подвешивали над костром на конце шеста и поджаривали живьем. „И не было достаточной меры страдания для кошки, служившей олицетворением дьявола“.8 Ганс Бальдунг (Hans Baldung Grien). Шабаш ведьм (ксилография), 1510 г. После разыгравшейся в 1374 году в Меце эпидемии «Пляски святого Витта» (в которой обвинили дьявола в кошачьем обличье) и до конца XVIII века там один раз в год проходила такая же жестокая церемония, как и в Париже. Летние костры в самом Меце о в области зажигались с большой пышностью, в них полагалось сжигать не больше и не меньше дюжины живых кошек. Позже сжигаемых кошек стало тринадцать — по легенде, одной ведьме, приговоренной к сожжению, удалось избежать смерти, так как она превратилась в кошку в тот самый момент, когда ее вели на казнь. И чтобы все-таки наказать колдунью, ловили множество кошек. Тринадцать из них заключали в клетку и выставляли в городском саду, прежде чем привязать над костром. Потом жители радовались, глядя на несчастных животных, корчившихся в пламени: кто знает, может быть, сбежавшая колдунья находится среди жертв этой казни? Самих ведьм продолжали сжигать по тем же обвинениям в превращении в кошек. «В году 1561, пять бедных женщин из Verneuil обвинялись в превращении в кошек, и в том, что кошачьем виде они посещали шабаш и праздношатались (праздношатание: здесь термин уголовно-наказуемого деяния, состав преступления — D. Absentis) среди слуг сатаны, который сам председательствовал в виде козла, и танцевали, развлекая его, прямо на его спине. Они были признаны виновными и сожжены».9 (Продолжение следует).

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Звери Диавола. Священная война инквизиции «В году 1561, пять бедных женщин из Verneuil обвинялись в превращении в кошек, и в том, что кошачьем виде они посещали шабаш и праздношатались (праздношатание: здесь термин уголовно-наказуемого деяния, состав преступления — D. Absentis) среди слуг сатаны, который сам председательствовал в виде козла, и танцевали, развлекая его, прямо на его спине. Они были признаны виновными и сожжены».9 Легковерные (и, не забудем, галлюцинирующие) люди воспринимали самые невероятные истории, которые усиливали их страх и разжигали ненависть. В 1555 году в Амстердаме Майн Корнелиус, колдунью из Роермона, приговорили к сожжению на костре, после того как она призналась в том, что заключила сговор с кошками, и те приходили к ней в дом танцевать. Средневековые миниатюры изображают черных кошек, ставших «придворными» животными колдуний, которые отправляются на ночные сборища. В 1566 году в Вероне, близ Эвре, во время судебного процесса стало известно, что старый замок служит местом встречи колдуний, которые проникают туда под видом кошек. На четырех странников, которые провели ночь в замке, напали бесчисленные кошки. Один из путешественников убит, троим другим, покусанным и поцарапанным, удалось ранить несколько кошек, а на следующий день задержали нескольких «раненных» женщин (потом именно этот сюжет повториться в легендах о волках-оборотнях). Даже легенды о вампирах связали с кошками: если покойный был хорошим человеком и умер спокойно в своей постели, он все равно мог стать вампиром, если через его труп перепрыгнула кошка. Церемонии, аналогичные старой фландрийской, распространились в XVII веке в различных городах и деревнях Европы. В Шлезвиг-Гольштейне, например, кошку, олицетворявшую Иуду, сбрасывали в Святую Пятницу с высокой колокольни. В Польше в первый день поста, в «зольную среду» с клироса церкви сбрасывали сумку или горшок с живой кошкой и золой. Вскоре, впрочем, решили, что такой способ недостаточно эффективен: животное благодаря своей гибкости сохраняет шанс избежать гибели, если мальчишки, ждущие внизу и вооруженные палками, будут недостаточно проворны. Поэтому самым радикальным, «беспроигрышным» методом посчитали сожжение. В Германии кошку, посаженную в корзину, поднимали на верхушку огромной ели, вокруг которой клали солому. Животное проводило там ночь, и лишь на следующий день жители деревни собирались у яркого пламени. Но окончательно побороть богомерзких ведьм никак не удавалось — например во время известной «детской эпидемии колдовства», которая наблюдалась в 1673 году в Кальве (Вюртемберг), дети вообразили, что ночью их возят на метлах, козлах, курицах, кошках на шабаш, где заставляют их отрицать Святую Троицу. Специально учрежденная комиссия, удостоверившаяся, что дети по ночам из своих кроваток никуда не улетают, решила, что детские показания в действительности не что иное, как наваждение ведьм. Местных женщин, признанных ведьмами, тут же пожгли, досталось и кошкам. К тому времени превращения ведьм в кошек считалось само собой разумеющимся. Средневековые ученые ставили опыты по превращению живых людей в кошек, волков и собак (опыты, принесшими ученым того времени полное разочарование — видимо, дьявол хорошо хранил свои тайны). Вопли пытаемых кошек воспринимались христианами как крики самого дьявола, что давало им иллюзию возможности досадить лично сатане. В Германии, Англии и даже в Америке женщин подвергали пыткам только потому, что они приютили и покормили кошку. Во времена Марии Тюдор в Англии кошку сжигали как символ протестантской ереси, а в правление Елизаветы I — как символ ереси католической. Профессор Лозинский в предисловие к «Молоту ведьм» писал: «Беспримерная погоня за дьяволом принимала тем более страшные размеры, что сама же церковь изобретала для него все новые и новые ущелья, все более и более таинственные норы. Созданный церковью дьявол ее же стараниями принял всеобъемлющий характер и всепроникающий образ, и теперь для борьбы с ним требовалась неимоверная энергия, необычайное напряжение». Отметим, что этот «всепроникающий образ дьявола» и инспирированное католиками отношение к кошкам прижились и у их противников. В результате закономерно, что со временем такой «норой дьявола» для протестантов стал и сам папа: «В 1558 году антикатолические толпы в Лондоне заполнили огромные изображения римского папы кошками и сожгли их. Кошки символизировали дьявольское влияние римского папы как антихриста».10 Потом религиозный символизм отошел на второй план, а отношение к кошкам осталось таким же. «Кошки забивались до смерти, а в Англии их хлестали до смерти в игре, называемой „хлестание кота“» (ibid) *** В этот день король Филипп, объевшись пирожным, был мрачнее обыкновенного. Он играл на своем живом клавесине - на ящике, где были заперты кошки, головы которых торчали из круглых отверстий над клавишами. Когда король ударял по клавише, клавиша колола кошку, и животное мяукало и пищало от боли. Но Филипп не смеялся. (Шарль де Костер. Легенда об Уленшпигеле) Со временем подразумеваемая связь с дьяволом уже была нужна далеко не всегда, с подачи церковников издевательства над кошками становятся просто привычной частью европейской культуры и массовым развлечением. «Во Фландрии в 1582 году кошек приковали на судне, заполненном фейерверком. Когда его подожгли, крики котов, смешанных со звуками взрывающегося пороха, явились приятным развлечение для толпы. В некоторых местах „кошачий орган“ был инструментом пытки, в которой сидящих в клетке котов тянули за хвосты, чтобы заставить их издавать звуки. Затем кошек освобождали, чтобы использовать для учебной стрельбы лучников».10 Сформированная христианством ненависть к кошкам выразилась наглядно выразилась в изобретенным немецким семинаристом-иезуитом XVII века (Athanasius Kircher) устройстве — «кошачьем пианино» (иногда изобретение «кошачьего клавесина» связывают с другим мрачным христианским фанатиком, прославившимся сожженной на костре обезьянкой, — испанским королем Филиппом II, который при своем коронационном вояже по подвластным провинциям привез в Брюссель этот чудо-девайс). Суть милого изобретения была проста — из полусотни кошек отбирали семь или четырнадцать, обладающих голосами различного тона, после чего их в определенном порядке (согласно законам гармонии) помещали в длинный ящик с отсеками. Головы «дьявольских отродий» оказывались высунутыми наружу у передней стенки клавесина, а хвосты — закрепленными в неподвижном положении под клавиатурой. Стоило только нажать на клавишу, как соединенная с ней игла впивалась в хвост или в задницу, и животное издавало крик боли. На таких вот «струнах» и наигрывали «миленькие кошачьи мелодии» на потеху «любителям прекрасного» — придворным дамам и кавалерам (Петр I, будучи в Гамбурге, заказал такой «кошачий клавесин» для своей кунсткамеры). Кошки же, не прошедшие предварительный отбор на «голосистость», просто сжигались. Ипр (Ypres), Бельгия. 41-й фестиваль Kattenstoet, май 2006 г. Ненависть к кошкам превратилась в культ, их убийство — в своего рода спортивное состязание. В Дании кошку закрывали в бочке, вывешивали ее между деревьев и, подъезжая на лошади, кололи бочку копьем. Тот, кому удавалось разбить ее в щепы и убить кошку, объявлялся победителем и провозглашался «кошачьим королем». Во Франции, Бельгии, и Люксембурге кошку или несколько кошек в одной корзине бросали по религиозным праздникам в жертвенный костер как представительниц демона плодородия; еще и теперь во многих местах это жертвенное животное заменяет соломенная кошка на соломенном кресте. В Верхней Силезии кошку сбрасывали с колокольни на страстную пятницу как Иуду. В Ольденбурге убивали старого кота, кто-либо залезал с ним на дерево, держал перед собравшимися шутливую речь, затем сбрасывал мертвое животное вниз, после чего производились похороны, сопровождаемые всяческими дурачествами. В феврале в Ипре по-прежнему проходило ежегодное празднество, назывался «кошачьим месяцем». Сохранилось оно в виде туристической достопримечательности и сегодня. В наши дни жертвенное животное в этом бельгийском городе заменяет целлулоидная или плюшевая игрушка. Их сбрасывают со старой башни раз в три года во второе воскресенье мая на Фестивале кошек (Kattenstoet). Человек, который тащит наверх этих игрушечных кошек, выряжен в шутовские одежды и выкидывает всякие коленца. Хогарт (Hogarth). Стадии жестокости. Фрагмент. «Пытки животных, особенно кошек, были популярным развлечением повсюду в Европе Нового времени. Достаточно только посмотреть на Хогартовские „Стадии жестокости“» — пишет в книге «Великое кошачье побоище» Роберт Дарнтон, профессор европейской истории из Принстонского университета. «Но почему именно кошки? Почему издевались именно над ними? — спрашивает Дарнтон и сам же отвечает: — Прежде всего потому, что кошки были связаны с колдовством». Дарнтон прослеживает источники жестокости, упоминает и сожжения в Меце, по дюжине кошек за раз, и праздничные залпы гарнизона по поводу сожжения кошек, и «ауру веселой охоты на ведьм», и праздник святого Иоанна 24 июня: «Толпы разводили костры, перепрыгивали через них, плясали вокруг них, бросали в них что-нибудь... Любимыми объектами бросания в костер были мешки, набитые кошками. Если парижане любили сжигать котов полными мешками, то Courimauds (cour а mioud или преследователи кошек) из Сен-Шамона предпочитали преследовать пылающего кота на улицах».11 День святого Иоанна действительно приобрел особо позорную известность. 24 июня на многих городских площадях Франции сооружались виселицы для кошек, во многих городах полыхали костры. В Париже на Гревской площади ставили высокий столб. Наверху подвешивали мешок или бочку с двумя дюжинами кошек. Вокруг столба раскладывались большие поленья, ветки и охапки сена. Все поджигалось, и на глазах у сотен веселящихся граждан бедные животные поджаривались, издавая ужасные крики. Иногда бочка открывалась, и тогда кошки пытались избежать огня, цепляясь за столб, но задыхались от дыма и падали в огонь. Историк Норман Дэвис ранний вариант этого развлечения описывает так: «На летней ярмарке в середине шестнадцатого столетия в Париже сожжение кошек было регулярной забавой. Специальная сцена была построена так, чтобы большая сеть, содержащая несколько дюжин кошек, могла быть сброшена в костер под ней. Зрители, включая королей и королев, хохотали до упаду, когда животные, воя от боли, подпаливались, поджаривались и, наконец, обугливались. Жестокость тогда считалась забавой».12 Кошки, бросаемые в огонь на Плас де Грев. Иллюстрация из книги «Добрый король Генрих» Абеля Германа (Abel Hermant, Bibliotheque des Arts Decoratifs, Paris, France) Французские короли, начиная с Людовика XI и до Людовика XV, а также духовенство и гражданские власти оказывали честь своим присутствием на этой церемонии. «Французские короли часто присутствовали на этих зрелищах и даже собственноручно зажигали эти костры. В 1648 году Людовик XIV, увенчанный венком из роз, с букетом роз в руках танцевал вокруг зажженного им костра, а потом принял участие в банкете, устроенном в городской ратуше»8. Такое положение длилось несколько столетий, поддерживаемое церковниками и светскими государями. Людовик XV, также участвовавший в сожжении черных кошек, с нежностью относился только к белым ангоркам — у него была такая кошка, с которой он не расставался (хотя причина, очевидно, была та же, что и у «дамы с горностаем» — считалось, что маленькие пушистые животные избавляют от блох). Прекратился этот обычай, похоже, благодаря жене Людовика XV королеве Марии. Да и кошек, случалось, не всегда хватало, иногда приходилось заменять их белками или лисицами. Продолжали сжигать кошек не только для развлечения, а по суеверным причинам. Кошки, поджариваемые на медленном огне, защищали от ведьм. Поскольку считалось, что только черные животные имели право присутствовать на шабашах ведьм, кошкам иногда им отрезали белые кончики хвоста или ушей, чтобы «дать возможность стать сатанинским животным». Примечателен указ архиепископа из Кельна, изданный в 1747 году и гласящий, что всем кошкам надлежит отрезать уши и за невыполнение этого указа хозяева будут подвергаться крупным штрафам. Дар провидения приобретал шотландец, который три дня и три ночи жарил на огне черных кошек, — этот обычай, так называемый «кошачий вопль», практиковали в 1750 году. На фоне этого постепенное улучшение отношения к кошкам происходит со времен Просвещения. «Процесс начался во Франции в течение XVII века. Кардинал Ришелье держал десятки кошек при дворе. В начале восемнадцатого века французский двор склонился к расположению к кошкам благодаря королеве Марии, жене Людовика XV, и другим знатным дамам, которые уделяли много внимания своим любимицам. Кошек хоронили и в их честь выбивали медали. Бесчисленные картины французских дам изображают их в компании кошек. Также в XVIII веке остановилось преследование ведьм и кошек в Англии».13 Но в целом негативное восприятие кошек сохранится до восемнадцатого века. Академик Франсуа-Августин Паради де Монкриф (F.A. Paradis de Moncrif, 1687—1770) будет жестоко осмеян за свою книгу «Кошки» (Les Chats), первую крупную работу по данному вопросу (1727), и ему придется отозвать книгу из печати. «Однако, как и многие другие инновации ренессанса, перемены коснулись высших классов и мало затронули массы, которые продолжали преследовать, пытать и убивать животных еще и в 19-ом столетии». — пишет об этом профессор Дональд Энджелс.13 Сайт города Ипра напоминает нам, что последний раз там живых кошек бросали с колокольни в 1817 году.14 Впрочем, последствия католических проповедей не искоренить и сегодня. «Итальянская ассоциация по защите животных подтверждает, что ежегодно более 60 000 черных кошек исчезают с Аппенинского полуострова, становясь жертвами поверья, причисляющего их к дьявольским созданиям».15 Лоренсо Кросе, президент ассоциации, обвинил Церковь в том, что она распространяла мифы об этих животных: „Католическая церковь пропагандировала эту идею в течение многих столетий, и теперь она глубоко внедрена в умы людей. В течение многих столетий черных кошек уничтожали по приказам священников“».16

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Звери Диавола. Священная война инквизиции Последствия Священной Войны Число человеческих жертв охоты на ведьм неизвестно. Оценки колеблются от 300 тысяч до 9 миллионов и больше. Но мало кто обращает внимание на «косвенные потери личного состава» в этой Священной Войне. Если учесть их, то большие цифры жертв, которые иногда приводят, могут показаться не настолько нелепыми, как на первый взгляд. Классический пример — история с кошками и крысами. Если и сейчас вооруженное всевозможными химикатами человечество никак не может справиться с крысами, то в средние века кошка была единственным союзником человека в этой борьбе. Точнее могла бы быть. Но люди с маниакальным упорством пилили сук, на котором сидели. Кошки — чемпионы по уничтожению мышей и крыс. Так, кот Таузер, живший при известном заводе по производству виски The Glenturret Distillery в Шотландии до 1987 года, за 24 года отловил их более 25 тысяч, точнее, 28899 мышей, не считая крыс и кроликов, что занесено в книгу рекордов Гиннеса. Но даже это число уступает показателям пятнистой кошке, проживающей на стадионе Уайт-Сити в Лондоне. За шесть лет она поймала более 12480 крыс, что составляет пять-шесть крыс в день. А голодные средневековые кошки — это не изнеженные «кити-кэтами» современные, а настоящая гроза крыс и мышей. Но инквизиция и простые «сознательные граждане» истязали и убивали ни в чем не повинное «сатанинское отродье» в таких количествах, что кошкам грозило почти полное уничтожение. К XIV веку кошек осталось так мало, что они уже не могли справляться с крысами, переносившими бубонную чуму. Начались эпидемии, в которых, естественно, обвиняли не инквизицию, а прокаженных и евреев (считалось, что причина чумы в том, что они отравляют колодцы). В волне погромов, прокатившейся по Европе, были уничтожены около 200 еврейских общин. Это не помогло. Тогда решили, что уничтожены еще не все зловредные ведьмы и стали сжигать их с еще большим рвением. Вместе с кошками. Крысы расплодились еще больше. Результат известен — от четверти до трети населения Европы погибло от чумы. (Только в самом конце XIX века Александр Йерсен и Луи Пастер своими научными исследованиями вернут кошке ее доброе имя, открыв, что чуму вызывают микробы, а не ведьмы, кошки или евреи). Не умершей от чумы части населения Европы, на тот момент становится не до кошек — оставшееся население, отравленное спорыньей, выделывает коленца в «пляске святого Витта». Кошки начинают размножаться, уменьшается количество крыс и мышей, затихает чума и ...люди с новой силой и с прежним рвением продолжают «дьявольских животных» сжигать. При этом набирает силу поверье, что в чуме виноваты как раз кошки, источающие «зловредные миазмы». Мыши и крысы с радостью наблюдают из своих норок, как обвиняемые в сотрудничестве с ведьмами и дьяволом кошки снова исчезают одна за другой и гибнут от рук благонравных христиан. Хорошее настроение способствует хорошему аппетиту — в начале XVI века крысы почти полностью съедают урожай в Бургундии. Наступает голод, люди опять гибнут. Церковь, как обычно, борется с бедой старым, проверенным методом — вызывает крыс на суд. Процесс в суде Отенского церковного округа, где крыс призвали к ответу, был довольно таки длителен, но урожая не прибавил и медленно угас сам собой, принеся очередные лавры лишь адвокату. Хотя «повестки были составлены по всей форме; во избежание возможных ошибок подсудимые были описаны как мерзкие животные сероватого цвета, живущие в норах»4, но адвокату удалось доказать, что крысы не явились на суд, поскольку боялись кошек. Суд признал основательность приведенного аргумента. И так дальше, по заколдованному кругу... А выжившая часть населения Европы, уставшая безрезультатно (это им казалось, а мы видим, что результат был — сугубо отрицательный для населения) сжигать ведьм и зверей по отдельности, в галлюциногенном угаре придумывает себе нового врага христианства — оборотней. Разворачивается следующая Священная Война: борьба с ликантропией. (Продолжение следует).

Агнияра: Наверное, человечество уже не придумает такой религии - ненавидящей всё: людей, животных, саму Жизнь.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ведьмы. Погода и демонология Там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем — гнилое мясо должно быть вырвано. Яков Шпренгер и Генрих Крамер (Инститорис). Молот ведьм, 1486 г. 1 Какие же все-таки причины породили такое массовое истребление «ведьм»? Работ, пытающихся прояснить этот вопрос, очень много. Гипотез, соответственно, тоже. Правда, создается впечатление, что большинство авторов просто перебирают все существующие гипотезы, сами же возражают на них, указывают на их недостатки и не дают своего вывода — какой же из факторов кажется им самим более существенным. Обычно это выглядит так: Но сперва вернемся еще раз к волнам процессов над ведьмами. Череда процессов теоретически могла длиться бесконечно. Но, как установлено, ей сравнительно скоро наступал конец — иногда, правда, лишь временный. Каковы были причины этого? В исследованиях прежних лет такая проблема практически не ставилась, поскольку окончательное торжество просвещения над мракобесием казалось тогда исторически запрограммированным и считалось лишь вопросом времени. И только теперь, на фоне исторического опыта XX в., этот оптимизм начинает выглядеть слишком старомодным. Эмпирические данные также свидетельствуют против оценки просвещения как фактора, способствовавшего прекращению процессов... То, что преследование ведьм представляло собой преследование женщин, верно. Однако эта констатация сама по себе может служить лишь исходным пунктом для изучения конкретных мотивов и функций процессов. Систематическая работа в этом направлении началась только недавно. В этой связи, конечно, уместно вспомнить о долгой истории христианского женоненавистничества, которое в концентрированном виде выражено в стереотипе ведьмы, обрисованном, например, в «Malleus Maleficarum».1 Другие авторы, отвергая распространенные теории, предлагают нетривиальные решения. Директор института психоистории Ллойд Демоз (де Моз), например, считает, что «конфликт психоклассов можно назвать в качестве первопричины резкого всплеска и упадка охоты на ведьм» и «обвинения против ведьм были вызваны теми же старыми фетальными страхами перед Ядовитой Плацентой». Автор теории утверждает, что «Ведьмы делали в точности то же, что и все чудовищные богини и менструирующие женщины во все времена, не более того», ссылаясь на перечень «прегрешений» ведьм в булле папы Иннокентия VIII. В книге Демоза много интересной информации, теория по крайней мере любопытна, но доктор, увлекаясь, не отвечает на вопрос: а раньше-то почему «ведьм» не жгли, до христианства? Все «старые страхи перед Ядовитой Плацентой» и «конфликты психоклассов» почему не приводили ни к охоте на ведьм ни к бунтам против «чудовищных богинь»? Ведь, как пишет сам Демоз: «ведьмы делали в точности то же». Но исключительно ли одно христианство виновато? Могло ли только одно христианство, изменив языческую концепцию восприятия ведьмы, объединив понятия «колдовства» и «волшебства» и противопоставив этому христианских святых, как единственную силу, творящую чудеса именем Божьим, вызвать столь массовую истерию? Но тогда мы бы видели примерно одинаковую охоту на ведьм повсеместно, по всей христианской Европе, а в действительности степень преследований очень варьируется от времени и от местности. Начавшись в южной Франции, южной Швейцарии и северной Италии в начале XIV века, процессы захватили всю Швейцарию и Германию только столетие спустя. Значит, есть еще какой-то неучтенный фактор. Другие, часто обсуждаемые возможные причины, приведены, например, в статье кандидата культурологии Ольги Христофоровой: Существует несколько версий относительно возникновения массовых ведовских процессов, ни одну из которых, впрочем, нельзя считать исчерпывающей. По одной версии, охота на ведьм стала лишь продолжением практики искоренения ересей. Сторонники этой точки зрения утверждают, что инквизиция воспринимала ведьм как членов организованной сатанинской секты, и относят начало охоты на них к XII веку, когда появляются сведения о секте катаров. XI—XII столетия, как известно, стали временем расцвета еретических движений богомилов, альбигойцев и вальденсов, и католическая церковь отреагировала на это созданием в 1215 году специального органа — папской инквизиции — для розыска и наказания еретиков. Однако инквизиция отнюдь не ставила своей целью уничтожение ведьм. Она преследовала подозреваемых в колдовстве лишь в случае их причастности к еретическому движению. При этом весьма высок был процент оправдательных приговоров. В соответствии с другой точкой зрения, ведьмы преследовались как некий фантомный «внутренний враг» наравне с другими изгоями, прежде всего евреями и прокаженными. Действительно, еще в XI веке появляются первые гетто для евреев в Германии и начинаются их массовые убийства в Испании. В 1179 году во Франции издается закон против прокаженных и гомосексуалистов. В конце XII века из Франции изгоняются евреи. И, наконец, в XIV веке в этой же стране происходят массовые убийства прокаженных. Но такие сопоставительные ретроспекции не проясняют причин массовой охоты на ведьм, развернувшейся многим позже перечисленных событий. Существует и психоаналитическая интерпретация ведовских процессов, согласно которой они представляли собой массовую мисогонию — войну мужчин против женщин. Эту версию выдвинул французский историк Жюль Мишле, опубликовавший в 1929 году книгу «Ведьма и женщина». Эта оригинальная интерпретация и поныне вдохновляет идеологов феминистского движения. Но утверждать, что ведовские процессы были «женским холокостом», мешают два исторических факта — среди осужденных в колдовстве было около трети мужчин (а в Нормандии и Скандинавии даже подавляющее их большинство), а обвинителями очень часто выступали именно женщины. Наконец, согласно одному из самых убедительных объяснений, распространению ведовской истерии способствовало появление демонологических ученых трактатов — инструкций по поиску и искоренению ведьм. Они базировались на авторитете Ветхого завета: «Ворожеи не оставляй в живых», — гласит книга Исхода (22:18). Одно из самых влиятельных руководств такого рода — знаменитый «Молот ведьм» монахов-доминиканцев Якоба Шпренгера и Генриха Инститориса — было издано в 1487 году по поручению папы Иннокентия VIII. В последующие 200 лет этот трактат выдержал 29 изданий и использовался для формализации судебных допросов.2 О. Христофорова, отбросив несколько вариантов, все же склоняется к выводу, что в основе «охоты на ведьм» лежало появление демонологических ученых трактатов. Рассмотрим этот аспект подробнее. Действительно, папские буллы, подобные той, что была издана Иннокентием VIII в 1484 году, породили настоящую эпидемию казней ведьм. В этой печально известной булле папа Иннокентий VIII поведал, что ведьмы убивают младенцев еще в чреве матери, равно как и приплод скота, портят плоды земли, винные гроздья, фрукты на деревьях и мешают мужчинам совершать половой акт, а женщинам — зачинать от них. За первый прошедший после ее обнародования год только в одном итальянском городе Комо в результате пристрастного расследования доминиканскими инквизиторами был сожжен 41 человек. Следом появляется пресловутый «Молот ведьм» с призывом «вырвать гнилое мясо!»: И булла Григория IX, передавая с ужасом все подробности этих событий, точно боясь пропустить какую-либо деталь и стремясь в точности передать то, что действительно творится в пределах бременских епархий, в заключение восклицает: Кто может не разъяриться гневом от всех этих гнусностей!? Кто устоит в своей ярости против этих подлецов (Filii nequitiae)!? Где рвение Моисея, который в один день истребил 20 тысяч язычников? Где усердие первосвященника Финееса, который одним копьем пронзил и иудеев, и моавитян? Где усердие Ильи, который мечом уничтожил 450 служителей Валаама? Где рвение Матфия, истреблявшего иудеев? Воистину, если бы земля, звезды и все сущее поднялись против подобных людей и, невзирая ни на возраст, ни на пол, их целиком истребили, то и это не было бы для них достойной карой! Если они не образумятся и не вернутся покорными, то необходимы самые суровые меры, ибо там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем гнилое мясо должно быть вырвано.3 Вскоре демонологические труды начинают плодиться в огромных количествах. Немецкий историк Ганзен говорит о 46 сочинениях до 1540 года, посвященных вопросу о достоверности дьявольских махинаций, и прибавляет к этим теоретическим трудам 47 папских выступлений на эту же тему. Еще «Молот ведьм» практически не оставил ведьмам надежд на оправдательный приговор, вне зависимости, сознается она или нет: «Ежели уличенная не сознается в преступлении, то она передается светской власти для сожжения. Ежели она признается, то она или передается названной власти для смерти, или пожизненно заточается. Если судья будет действовать вышеуказанным способом при судопроизводстве и обвиняемую заключит в тюрьму на некоторое время, при отсутствии очевидных улик, но при наличии сильного подозрения, то она, сломленная тяжким заключением, признается. Такое поведение судьи можно назвать лишь справедливым».3 Таким образом в «Молоте» постулируется априорная уверенность в вине обвиняемой: «Не все ведьмы одинаково невосприимчивы к пыткам. Одни из ведьм настолько к ним невосприимчивы, что они скорее вытерпят постепенное разрывание тела на части, чем сознаются в правде». Эту «правду», утверждают инквизиторы, выбить из ведьму нелегко: «При пытках ведьм для познания правды приходится прилагать столь же большое или даже еще большее усердие, как при изгнании бесов из одержимого». Но, как мы видели выше, признание ведьмы не столь важно, у нее есть выбор только между смертью на костре, смертью на виселице или пожизненным заключением, если она, конечно, не умрет от пыток раньше. Изможденные пыткой ведьмы часто признавались, чтобы избежать страданий. Но тем самым они обрекали себя на сожжение. От ужаса перед такой перспективой многие ведьмы пытались покончить собой, что не осталось незамеченным инквизиторами. «Мы видим, что многие ведьмы, после признания в своих преступлениях, намереваются лишить себя жизни через повешение. — отмечает «Молот», но сразу поясняет, что это происходит исключительно из-за происков сатаны: «На это их толкает враг рода человеческого, чтобы ведьмы с помощью исповеди не получили прощения от бога». С точки зрения «Молота» ведьмы в любом случае должны быть благодарны инквизиторам за проявленную о них заботу: «насильственная смерть, является ли она заслуженной или незаслуженной, всегда искупляет грех если она встречена в терпении и с благодарностью». В 1580 году французский юрист и демонолог Жан Боден, вдохновившись пафосом «Молота», пишет книгу «О демономании ведьм», где утверждает: «Нельзя придерживаться общепринятых правил ведения следствия, ибо доказательства могут быть настолько неубедительны, что вряд ли удастся вынести смертный приговор хотя бы одной из миллиона ведьм, если вы будете действовать лишь в рамках закона». Боден также обеспокоен тем, что ведьм часто предают слишком легкой смерти и искренне уверен, что для ведьмы смерть на костре — лишь мелкая неприятность: «Какое бы наказание ни определили ведьме, пусть даже поджаривание на медленном огне, оно все равно будет легким и не идет ни в какое сравнение с тем, что уготовано им в этом мире сатаной, не говоря уже о вечных муках, которые ожидают их в аду. А наш огонь может жечь их не более часа, пока ведьмы не погибают». Если на человека падала лишь тень подозрения, верная дорога в камеру пыток (а пытки разрешил инквизиции папа Иннокентий IV еще в 1252 году) была ему уже гарантирована, «так как людская молва редко ошибается». Лицо, однажды обвиненное в близости с дьяволом, не могло быть оправдано, если, конечно, ложь обвинителя не оказывалась уж очень явной и «не затмевала солнца». В XVI — начале XVII века появляется много изданий подобного рода — «Демонология» короля Якова I Стюарта, «Демонолатрия» Николя Реми и т.д. Все эти трактаты не оставляли ни малейшего шанса на вынесение оправдательного приговора ни ведьмам, ни судьям. Настоящий христианин не имел права сомневаться в существовании ведьм. Демонолог де Спина, процитированный в «Молоте», приведя примеры действий нечистой силы, патетически восклицает: «Но разве есть нужда в приведении всех этих фактов? ...Ни один здравомыслящий человек (nullussanae mentis) не может отрицать того, что ведьмы убивают малых детей». «Да будет известно судье, обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что ещё больше возбуждает против них подозрения» — учил «Молот ведьм». «А тот судья, который не доглядит и упустит ведьму, сам должен быть казнен», — утверждал Боден. Так может, действительно, именно демонологические трактаты были причиной охоты на ведьм? В какой-то мере, естественно, да. Здесь, впрочем, надо заметить, что в этой точке зрения ничего нового нет. Она была высказана еще сто лет назад ученым немецким архивариусом Иозефом Хансеном в книге «Колдовство, инквизиция и процессы над ведьмами». Хансен так и писал: «Активное преследование колдунов и ведьм является результатом средневековой теологии, церковной организации и судебных процессов над колдунами, проводимых папством и инквизицией. Под влиянием схоластической демонологии, они проводились так же, как суды над еретиками». А до Хансена еще в самом начале XVIII века Кристиан Томазий доказывал, что процессы над ведьмами спровоцированы суеверными указами, издаваемых римскими папами. Но сами-то эти трактаты под влиянием чего так массово появились? Отнюдь не все они были написаны по прямому заданию папы, как «Молот». Под конец своей статьи Ольга Христофорова для очистки совести приводит и альтернативную, по ее мнению «самую курьезную», версию: По самой курьезной из версий, охота на ведьм была следствием массового психоза, вызванного стрессами, эпидемиями, войнами, голодом, а также более конкретными причинами, в числе которых наиболее часто упоминается отравление спорыньей (плесенью, появляющейся на ржи в дождливые годы) или атропинами (белладонной и другими растительными и животными ядами). Однако принять эту версию мешает длительность эпохи преследования ведьм и очевидная бюрократичность, даже рутинность процессов. Кроме того, тогда придется признать, что расстройством сознания страдали не измученные голодом и стрессами крестьяне, а ученые демонологи и судьи: историки доказали, что рассказы о полетах на шабаш и других невероятных вещах, якобы вызванные галлюцинациями, были не фантазией обвиняемых, а всего лишь ответами на прямые вопросы следователей, добивавшихся с помощью пыток подтверждения своих собственных представлений о том, что и как должны делать ведьмы.2 Итак, версия представляется курьезной из-за «длительности эпохи преследования», «рутинности процессов» и «сытых демонологов». Это объяснение сомнительно, ибо как раз длительность эпохи преследования свидетельствует о том, что демонологические трактаты тут не главная причина — их поначалу еще почти не было Хотя один из первых трактатов, Formicarius, содержащий отдельные элементы зарождавшейся одержимости ведовством и написанный доминиканцем, профессором богословия Иоганном Ниде (Johannes Nide), появился еще в 1437 году, особой популярностью он не пользовался. Этот трактат, содержащий стандартный набор суеверий про ведьм и колдунов, которые входят в ведовскую секту, летают по воздуху, принимают звериное обличье, убивают младенцев в чреве матери, приготовляют колдовскую мазь из детских трупов, совокупляются с суккубами и инкубами — то есть все то, что позже повторит папа Иннокентий — вызвал интерес богословов на Базельском соборе (1431—1449 гг.), но на увеличение количества сжигаемых ведьм заметно не повлиял. А «сытые демонологи» XVI и XVII веков, вдохновенно описывающие суккубов и инкубов, ели хлеба, соответственно, больше, чем голодные крестьяне. И скорее всего, многие их них писали свои опусы искренне. Трактаты лишь формализовали стремление Церкви иметь возможность сжигать «слуг дьявола», за чем могли стоять вполне понятные финансовые причины, поскольку имущество обвиняемых переходило инквизиторам и папе. Но размах начавшейся охоты явно превзошел их планы. При этом создается впечатление, что само сжигание являлось чем-то вроде откупной жертвы всесожжения ветхозаветному Богу. Положение Бодена про судью, который если «не доглядит и упустит ведьму, сам должен быть казнен», существовало в жизни де факто и до массового появления демонологических трактатов и папских булл. Схожая логика присутствует в деле приора Сен-Жермена — Вильгельма Эделина. 12 сентября 1453 года Вильгельм был привлечен епископом Эврэ к суду за то, что он в своих проповедях посмел отрицать полеты ведьм по воздуху на поленьях и метлах. Конечно же, было понятно, что эти дерзкие проповеди внушались ему заключившим с ним союз дьяволом с целью распространения мысли об иллюзии той реальности, сомневаться в которой мог лишь тот, кто действовал под влиянием дьявола. В чем Вильгельм, естественно, и сознался (а кто тогда не сознавался?), чем лишь подкрепил церковное учение о существовании дьявола — учение, которое отражало ментальное состояние общества того времени, и укрепляло его в отстаивании подобного мировоззрения. Еще раз — не было пока еще множества описанных выше демонологических трактатов. Ведь в чем была главная задача «Молота»? Дать (псевдо)юридическую базу для сожжения именно ведьм и колдунов. Автор выше отмечала: «Однако инквизиция отнюдь не ставила своей целью уничтожение ведьм. Она преследовала подозреваемых в колдовстве лишь в случае их причастности к еретическому движению. При этом весьма высок был процент оправдательных приговоров». Именно так! Но не потому, что инквизиция «белая и пушистая», а потому что без «Молота» зачастую юридически сжечь колдунов и ведьм не могла. Ведь колдун — не еретик, он не отрицает божественность Иисуса, св. Троицу и т.п. В Испании до всяких трактатов как-то выкрутились и сжигали больше еретиков, а в других местах не получалось — евреев меньше, чем в Испании. Та испанская инквизиция вообще дело другое — там жесткая экономика и политика без всяких галлюцинаций, и там есть конкретные мараны и мориски, у которых их богатства папа и королевская чета хотели отобрать. И немногочисленные восстания против инквизиции можно подавить силой. А если начать в Европе сжигать не евреев, против устройства погромов которым народ никогда не возражал, а своих, обвиняя их в нарушении каких-то непонятных догм, в которых неграмотные крестьяне ни ухом, ни рылом, то народу это все же могло не понравится. А бунты никому не нужны. Вот ведьму сжечь — тут все согласны. Тем более для всех такая замечательная возможность избавиться от опасных или надоевших соседей, не марая собственных рук. Только скажи, что они на метле летали — и дело в шляпе. Тем более, что и в самом деле могли увидеть «под кайфом» и не такое. Не будем забывать, что люди, отведав черного хлеба, начинали видеть нечистую силу наяву. Вот ведь незадача. Народ и Церковь хочет ведьм сжигать, а христианская догматика не одобряет — оснований нет. Не еретик! Здесь демагогия и софистика «Молота» и пригодились — удалось прировнять ведьм и колдунов к еретикам, а тех, кто в ведьм не верит — тоже объявить еретиками. Уф! Теперь можно жечь всех! Не забывая, естественно, конфисковывать имущество. Так что изначально демонологические трактаты появились на фоне уже формировавшейся жажды деструкции. Откуда она взялась? Не стоит ли здесь вспомнить многократно доказанную корреляцию пониженного уровня серотонина и агрессии? А алкалоиды спорыньи — антагонист серотонина. Так что все, возможно, один из факторов объясняется просто. Агрессию надо выпускать, внутренний враг тут всегда кстати. Но в галлюцинирующем обществе свои законы — затем те же демонологические трактаты сами стали «установкой» для инквизиторов, их протестантских последователей, да и самих демонологов. Они питались таким же хлебом. И от ржаных каш не отказывались. И если изначально алчные инквизиторы могли сжигать ведьм с выгодой для себя и папы, исключительно из меркантильных интересов, то со временем они сами начинали верить в реальность бесов и ведьм. И сами писали новые трактаты о кознях дьявола. Это как снежный ком. График приведен по книге David Hackett Fischer. The great wave: price revolutions and the rhythm of history. Oxford University Press US, 1996. Только эта «жажда деструкции» оказалась поначалу сильно переоцененной. Ни народ, ни даже местный клир, еще не готовы были жечь ведьм массово. Как я уже писал выше, после времен «черной смерти» рожь перестала составлять столь существенную часть диеты, какой являлась раньше и какой станет с середины XVI века. Поэтому возникла массовая охота на ведьм началась не сразу, а разгоралась постепенно. Сами по себе первые демонологические трактаты значительно усилить охоту на ведьм не смогли. Наоборот — такой вот казус — преследование ведьм после выхода «Молота», основной «настольной книги инквизитора», первоначально даже спало. Ибо питание населения на тот момент этому еще не способствовало. Стоит посмотреть на классический график немецкого экономиста Вильгельма Абеля, чтобы убедиться — время выхода «Молота» попало на наименьший уровень цен на зерно, то есть на время наименьшей социальной напряженности и большого потребления мяса. Для разжигания массовой истерии охоты на ведьм этот период был со всех сторон явно неподходящим. Поэтому неудивительно, что непосредственно после выхода папской буллы о колдовстве и «Молота ведьм» ничего подобного не происходит. Публикация «Молота ведьм» фактически сопровождалась резким спадом в охоте ведьмы в начале шестнадцатого столетия. Эта тенденция была полностью изменена около приблизительно 1550 года, преследование взлетело, достигая максимума между 1580 и 1660 годами, когда процессы над ведьмами стали обычным делом почти по всей Западной Европе. В центральной Европе процессы были сконцентрированы в Германии, Швейцарии и восточной Франции, где конкурирующие христианские секты стремились навязать свои взгляды друг другу, и в кальвинистской Шотландии. В странах типа Италии и Испании, где колдовство расследовала инквизиция охота на ведьм не была так распространена.5 Выше я уже приводил данные Абеля о том, что с 1550 года кривая потребления мяса резко идет вниз. «Цифры Абеля были обсуждены и подправлены; однако нисходящая тенденция в потреблении мяса остается бесспорной, кроме пастушеских регионов», — пишет Феррьер. — Поскольку потребление животного белка уменьшалось, это компенсировалось увеличением хлеба в рационе. В северной и центральной Италии, стандартное потребление хлеба повысилось до 650 грамм в день в четырнадцатом столетии. В Сиене семнадцатого столетия, количества хлеба вообще колебалось между 700 и 900 граммами, с пиком в 1200 грамм. Франция испытала еще более заметное увеличение»4. Одновременно с увеличение потребления ржи резко увеличивается количество процессов над ведьмами. Ничего нового в этих данных, собственно, нет — то, что выход «Молота» сам по себе не спровоцировал немедленный рост процессов над ведьмами, известно. Но, поскольку это противоречит распространенной «демонологической» концепции, то отсутствие реакции или даже некоторое снижение числа процессов считается неким парадоксом, и его стараются просто не замечать, хотя никто тенденцию и не оспаривает. Обычно считается общепризнанным, что с конца XV века до 1560 года случаев судов над ведьмами было немного. Несколько процессов прошло в Пиренеях и Барселоне в 1507, 1515 и 1520-х годах. Эпидемии нервных расстройств, не связанные с колдовством, тоже были редки.6 Тем не менее многие историки, естественно, заметили эту странность. Робин Бриггс утверждает, что «задержка времени перед тем, как началось действительно интенсивное преследование, слишком велика, чтобы ее игнорировать»7. «Вместо того, чтобы медленно набирать силу и постепенно привести к большой панике конца XVI и начала XVII века, число процессов не возрастало в течение первой половины шестнадцатого столетия, а в определенных областях фактически уменьшилось» — пишет Брайан Левак и делает вывод: «трудно избежать заключения, что начало шестнадцатого столетия было периодом относительного спокойствия в аспекте колдовских процессов»8. Мидельфорт отмечает «очень редкое упоминание о „Молоте“ в немецких проповедях и судебных отчетах того периода»9. К моменту выхода «Молота» народу не хватало веры в вездесущих ведьм, люди еще не могли видеть их в каждой женщине. Сжечь пару старух с кошками после очередного неурожая — это бывало. А дойти до того, что все бабы в деревне ведьмы — это станет возможно только с наступлением похолодания и со сменой диеты. А холодная фаза «малого ледникового периода» наступит — какой сюрприз — тоже в районе 1550 года. Поэтому только ближе к концу XVI века появятся пугающие донесения, свидетельствующие о массовости истерии: «В двух деревнях Трирского округа остались всего две женщины, остальные были сожжены. Чиновники доносили начальству: „Скоро здесь некого будет любить; некому будет рожать: все женщины сожжены“»10. Только тогда вокруг Оснабрюке запылают костры, обрекая на гибель практически все женское население округа. Только тогда выяснится, что в Кельне треть населения оказались ведьмами — ибо чтобы в такое уверовать, нужна «эмпирика». Не достаточно только сильного давления папы из-за политических амбиций и материальных затруднений, испытываемых в то время Церковью. Не помогут ни буллы, ни трактаты — народу надо этих ведьм увидеть вживую. На метлах вокруг летающих. Чтоб не сомневаться. Как увидели — так процесс и пошел. Понятно, что в тех же местах и в то же время начинают появляться и многочисленные свидетельства о «плясках святого Витта», и многочисленные видения «летающих тарелок» и огненных шаров, сыплющихся с неба, о чем свидетельствуют немецкие гравюры XVI века. Страх перед ведьмами и их происками разгорается с невиданной силой тоже в середине XVI века, являя собой эпидемии психических расстройств. Человек прошлого, особенно в сельской местности, находился во враждебном окружении под постоянной угрозой злых чар. Некоторые из них заслуживают особого внимания — например, завязывание узелка. Люди верили, что ведьма (или колдун) могла лишить мужчину потенции или супругов способности иметь детей (причем импотенция и бесплодие считались одним недугом). Для этого во время венчания ведьма завязывала шнурок узелком, произнося заклинания и иногда бросая через плечо монету… Период XVI и XVII веков на Западе характеризуется вспышкой страха этого колдовства. В 1596–1598 годы швейцарец Томас Платтер пишет о настоящем психозе завязывания узелков. С некоторым преувеличением он замечает: „Здесь нет и десяти пар из ста, которые бы открыто сочетались браком в церкви (из страха перед чародейством). Жених и невеста, в сопровождении родственников, тайком отправляются на венчание в соседнюю деревню“. В 1590–1600 годы синоды южных провинций выражали беспокойство по поводу страха кастрации и отношения к этому местного духовенства: священники, уступая паническим настроениям населения, соглашались на венчания за пределами прихода (защиту от злых чар верующие должны искать у Бога, а не у колдуний, прося их развязать узелок). Те пастыри, которые освящают брачный союз не в своей церкви, будут наказаны“».11 Этот страх «потери члена», на котором спекулировал еще «Молот ведьм», распространяется очень широко. В 1622 году Пьер де Ланкр подтверждает, в свою очередь, что вера во фригидность, как следствие завязывания узелка, была настолько распространена во Франции, что знатные люди не хотели больше венчаться днем, а освящали брачный союз ночью. «Они полагали, таким образом, что могут избежать сатанинских чар. Многочисленные документы XVI—XVII вв. подтверждают веру людей того времени в колдовство и их боязнь злых чар. Ж. Боден пишет в 1580 году, что из всех гнусностей колдовства самой распространенной и пагубной является заговор для молодоженов, называемый завязыванием узелка: даже дети знают, как это делается».11 Характерно здесь и упоминание Жаном Делюмо конкретных лет, когда психоз с узелками резко увеличивается: «Монах Кресле в „Двух книгах о сатанинской злобе“, вышедшей в 1590 году, вносит хронологические уточнения: начиная с 1550–1560 гг. завязывание узелков сильно возросло. Он устанавливает зависимость между этой эпидемией и отходом от истинной религии».11 (Продолжение следует)

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ведьмы. Погода и демонология В середине XVI века, когда преследование ведьм разгорается с новой силой, инквизиция, первая зажегшая этот огонь охоты на ведьм, передает эстафету протестантам, вдохновленным, как ни парадоксально это выглядит, католическими демонологическими трактатами. Распространенное заблуждение о вине исключительно инквизиции в преследовании ведьм стало переосмысливаться совсем недавно. Тем не менее именно ведьм, согласно Мидельфорту, все же сжигают больше католики. Тот факт, что охота на ведьм происходила не только и не столько в средневековье, как в эпоху Просвещения, тоже еще не так давно шокировал многих. Одна из глав «Средневекового мира» вызвала сенсацию в научных и не только научных кругах — «Ведьма в деревне и пред судом». Именно там Гуревич высказал положение о том, что «охота на ведьм» есть феномен никак не «мрачного» Средневековья, а «прогрессивных» Возрождения и Просвещения.12 Теперь именно период примерно с 1550 до 1650 гг. обычно называют «временами сожжений», burning times, имея ввиду особую распространенность сожжений именно в это время. Понятно, что такие массовые явления, как «охота на ведьм», вызываются не одной, а целым комплексом причин. И, вероятно, все вышеописанные причины «имели место быть». Замечу также, что в какой-то мере те, кто отрицают «теорию спорыньи» абсолютно правы. По той простой причине, что одна спорынья вызвать такие массовые сожжения не может. Она, собственно, сама по себе вообще ничего вызвать не может. Лишь подготовить почву для внушения — породить страхи, агрессию, заторможенность сознания и галлюцинации. А зажечь пламень костров спорынья может только в совокупности с христианством. Только с информационной поддержкой в виде указаний Церкви и тех самых демонологических трактатов, только при христианской нетерпимости к женщинам и при тиражировании откровений сексуально озабоченных монахов, выдумывавших суккубов, инкубов и «дьяволов с раздвоенным членом» — для лучшего проникновения во все слабые места истинной христианки. Количество таких «откровений» и нередкие случаи одержимости в монастырях свидетельствуют о том, что «мир Босха» существовал в воображении не только этого знаменитого художника, и что даже святые отцы, монахи и монахини черным хлебом не брезговали, хоть и не положено было. Для руководителей же Церкви спорынья, вероятно, лишь инструмент, облегчающий достижение цели. Все тот же вопрос «установки»: как использовать галлюцинации и куда направить агрессию. Ведь надо, чтобы еще и народ поддерживал. А то вдруг, сохрани Спаситель, взбунтуется? (Продолжение следует)

Агнияра: Средневековые ведовские процессы - процессы над ведьмами - и сегодня продолжают смущать умы ученых и тех, кто интересуется историей. Сотни тысяч обвиненных в колдовстве или связи с дьяволом были тогда отправлены на костер. В чем причины столь безумной вспышки боязни нечистой силы, ведовства, охватившей Западную Европу в ХV-XVII веках? Они неясны и ныне. Наука практически всегда рассматривает средневековую охоту на ведьм как нечто вторичное, полностью зависящее от внешних обстоятельств - состояния общества, церкви. [BR]http://etno02.h1.ru/Path-History/Vedmi-2.htm

БелоярЪ: Непорочная "белая дева" и "спасительница Франции" Жанна д Арк. Так ли, ни за что её объявили ведьмой? Существует поговорка: "Скажи мне, кто твой друг и я скажу тебе кто ты!" Так вот - лучшим другом и любовником "благочестивой Жанны" был Жиль де Ре или "Синяя Борода". Маньяк, которого повесили за то, что в его замковом саду было обнаружено 360 трупов изнасилованных и умерщвлённых детей!

Моргиль: Не верится мне в это. Дай первоисточник.

тяпа: Здравия всем! А задайте себе вопрос, как могла крестьянская девушка командовать рыцарями? И ведь они подчинялись ей безропотно, смотрели ей, что говорится, в рот! Просто так такого просто не моглао быть! И другое. Я всё-таки я не могу найти ответ на вопрос, почему произошёл такой всплеск убийств! Неужели люди такие кровожадные? Или они такие тупые, что не видят, что происходит? Это как помрачение! Никак не могу найти ответ на этот вопрос! Вряд-ли виновата спорынья. Скорее временное торжество тварей (БелоярЪ это объяснит более доступно, т.к. это из ингиизма). У нас родноверов есть некоторые разногласия с инглингами (в основном это связано с космическим происхождением белых людей на Мидгарде), однако это частный вопрос, ведь жизнь где-то зародилась, а это уже наш общий вопрос мироздания. И у инглингов и у родноверов в первую очередь ЗНАНИЕ ЗАКОНОВ МИРОЗДАНИЯ И СЛЕДОВАНИЕ ИМ. Да и по большому счёту, какая разница как белые люди зародились, главное - это быть СВАРОЖИЧАМИ, детьми БОГОВ!

Моргиль: Тут другой вопрос, а была ли она крестьянкой? К тому же если у человека есть качества лидера, то в рот спокойно будут смотреть. Особенно если обеспечить поддержку церкви и выигрыши битв, а вот связь с синей бородой, этого обеспечить не может. По поводу происхождения людей. Я вообще больше в старую гипотезу Шемшука верю) тем более он довольно логично её обосновал) Но вот к последним его книгам у меня веры нет.

БелоярЪ: Жиль де Ре упоминается во всех хрониках, художественных произведениях и фильмах, тут и ссылок не надо. Была ли крестьянкой - вопрос интересный и запутанный. Была ли казнена - ещё интересней и запутанней.

БелоярЪ: тяпа пишет: Скорее временное торжество тварей (БелоярЪ это объяснит более доступно, т.к. это из ингиизма) Инглиизм здесь не причём, также как и родноверие. Общий упадок культуры и христианизация привели к торжеству подобной мерзости. Впрочем, она во все времена рвалась к власти. Копни современных власть имущих - Жиль де Ре дитём покажется.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" РЫЦАРИ (Мифы и реальность) «Да, измельчали современные мужички, – думают женщины. – Нет больше благородных рыцарей, готовых бросить к женским ногам весь мир, сразиться ради прекрасной дамы сердца с десятком великанов и любить ее беззаветно всю жизнь. Но приходится терпеть и таких, деваться-то некуда». И тут дамы начинают мечтать о том, какие раньше «были мужчины», как хорошо было бы жить в средневековом рыцарском замке, с прислугой, готовой выполнить любой дамский каприз… И до чего, наверное, увлекательно было наблюдать за турнирами, на которых рыцари бьются не на жизнь, а на смерть за твой носовой платок… Короче, дамы рисуют в своем воображении образ прекрасного романтического героя и мифического «золотого бабьего века», когда женщинам жилось вольготно, а все мужики были не «сволочи» (как сейчас), а благородными кавалерами и рыцарями. Увы, все это не более чем миф, и, повстречай современная женщина на своем пути настоящего рыцаря, поверьте, она была бы в ужасе от этой встречи. Созданный женским воображением и подкрепленный романтическими рассказами образ сильного, красивого и добродетельного рыцаря, беззаветно преданного своей возлюбленной, не имеет ничего общего с реальностью. Слишком уж не похож настоящий рыцарь на того, о ком можно мечтать… Сердцеед в латах Вот как, например, по данным европейских археологов, выглядел настоящий французский рыцарь на рубеже XIV-XV вв: средний рост этого средневекового «сердцееда» редко превышал один метр шестьдесят (с небольшим) сантиметров (население тогда вообще было низкорослым). Небритое и немытое лицо этого «красавца» было обезображено оспой (ею тогда в Европе болели практически все). Под рыцарским шлемом, в свалявшихся грязных волосах аристократа, и в складках его одежды во множестве копошились вши и блохи (бань в средневековой Европе, как известно, не было, а мылись рыцари не чаще, чем три раза в год). Изо рта рыцаря так сильно пахло, что для современных дам было бы ужасным испытанием не только целоваться с ним, но даже стоять рядом (увы, зубы тогда никто не чистил). А ели средневековые рыцари все подряд, запивая все это кислым пивом и закусывая чесноком — для дезинфекции. Кроме того, во время очередного похода рыцарь сутками был закован в латы, которые он при всем своем желании не мог снять без посторонней помощи. Процедура надевания и снимания лат по времени занимала около часа, а иногда и дольше. Разумеется, всю свою нужду благородный рыцарь справлял… прямо в латы. Кроме того, на солнцепеке в латах ему было невыносимо жарко… Но снимать свою броню во время боевого похода бесстрашный рыцарь не рисковал – в смутные времена средневековья было полно киллеров. Лишь в исключительных случаях, когда вонь из-под рыцарских лат становилась невыносимой и под лучами полуденного солнца они раскалялись так, что терпеть уже не было мочи, благородный рыцарь орал слуге, чтобы тот вылил на него сверху несколько ушатов холодной воды. На этом вся рыцарская гигиена заканчивалась. Но наверняка это было райское наслаждение… Что касается пресловутого рыцарского отношения к женщинам, то и здесь писатели-романисты все перевернули с ног на голову. О ком мечтает большинство девиц, ожидающих своего рыцаря на белом коне? О благородном защитнике, всегда готовом подставить свое рыцарское плечо даме, беззаветно влюбленном в нее, оказывающем ей знаки внимания и ради одного ее поцелуя совершающем необыкновенные подвиги. Увы, как свидетельствуют историки, в природе таких рыцарей никогда не было. Защитник чести… Средневековые архивы дают массу свидетельств того, что женщинам во времена рыцарей жилось весьма и весьма несладко. Особенно худо было простолюдинкам. Оказывается, в рыцарской среде было принято во время походов насиловать молодых деревенских девственниц, и чем больше таких «подвигов» совершал странствующий рыцарь – тем больше его уважали. Никакого трепетного отношения к женской чести у рыцарей не было и в помине. Напротив, к дамам средневековые рыцари относились, по нынешним меркам, весьма грубо, абсолютно не считаясь с мнением и пожеланиями последних. Представления о защите женской чести у рыцарей тоже были весьма специфичными: по понятиям того времени каждый рыцарь считал, что его собственные честь и достоинство оскорблены, если он видел женщину, принадлежащую другому рыцарю. Отбить женщину у собрата по мечу каждый рыцарь считал своим долгом. С этой целью он либо сразу бросался в бой, либо, говоря нынешним криминальным языком, «забивал стрелку» конкуренту на ближайшем рыцарском турнире. Причем мнения той, из-за которой разгоралась драка, никто не спрашивал – дама автоматически доставалась тому, кто побеждал в рыцарской разборке.(Продолжение следует).

БелоярЪ: Была ли сожжена Жанна д'Арк? Спустя пять лет после того, как Жанна д'Арк была сожжена на рыночной площади в Руане, в Гранж-о-Зорме, что неподалеку от Сен-Привей, в Лотарингии, объявилась некая неизвестная. Когда у нее спросили, как ее зовут, она ответила, что ее имя — Клод. Она разыскивала двух братьев Орлеанской девы, «один из которых, как сообщает летописец, был рыцарем и звался мессиром Пьером, а другой — оруженосцем по прозвищу Жан Маленький». Поиски увенчались успехом. И, когда братья увидели ее, они очень удивились. Неизвестная как две капли воды походила на Жанну, их покойную сестру! Они принялись ее подробно расспрашивать. Неизвестная сказала, что она и вправду Жанна, Орлеанская дева. И братья признали ее. Так начинается одна из самых удивительных страниц в истории Франции, где нет никакого вымысла, а, напротив, есть почти бесспорные факты. В летописи, составленной настоятелем церкви Сен-Тибо, в Меце, можно найти вот какие невероятные строки — они были написаны в 1436 году, то есть через пять лет после того, как в 1431 году Жанну сожгли на костре: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...» В конце мая 1436 года эта девица объявилась в окрестностях Меца. Там она встретилась с сеньорами, которые поразились ее сходству с сожженной Девой. Не смея, однако, признаться себе в том, что могло обернуться отнюдь не в их пользу, сеньоры решили справиться у людей более сведущих. А кто, как не родные братья Жанны, мог разрешить терзавшие их сомнения? Тем более что жили они как раз по соседству. И как пишет летописец: «...знали, что была она сожжена. Но, представ перед нею, они тотчас узнали ее...» Народ собрался отовсюду. Чудесная весть облетела всю Лотарингию. И бывшие сподвижники Жанны отправились в Мец, чтобы изобличить самозванку. Но, оказавшись лицом к лицу с той, которая называла себя Девой, они падали пред нею ниц и, обливаясь слезами, целовали ей руки. Так поступили сир Николь Лов, рыцарь, сир Николь Груанье и сеньор Обер Булэ. Слова девицы убедили всех в том, что она говорила правду: «...и поведала она сиру Николю Лову многое, и уразумел он тогда вполне, что пред ним сама дева Жанна Французская, которая была вместе с Карлом, когда его короновали в Реймсе». Братья привезли ее к себе в дом. И какое-то время она гостила у них. Им всем было что вспомнить и о чем поговорить! Жанна — давайте называть ее так — складно отвечала на все вопросы, касавшиеся ее детства и дальнейшей жизни, так что уличить ее во лжи и самозванстве оказалось невозможно. Из этого испытания она вышла победительницей. Несколько дней спустя она прибыла в Марвиль и приняла участие в праздновании Троицына дня; ее братья были рядом с нею... Лотарингские сеньоры решили облачить ее в ратные доспехи, поскольку им казалось, что без них она не мыслит свою жизнь. Ей дали коня, которого она «довольно лихо» оседлала, меч и мужское платье. Из Меца она отправилась в Арлон — ко двору великой и всемогущей герцогини Люксембургской. Здесь Жанну ожидало самое главное испытание. Ей предстояло иметь дело уже не с простыми провинциальными сеньорами, а с первой дамой Люксембурга, наделенной высшим правом повелевать не только имуществом, но и жизнью своих подданных... Однако девицу это нисколько не устрашило. И она смело предстала перед великой герцогиней. Та приняла ее, расспросила, выслушала и объявила, что отныне будет ей подругой! Герцогиня пригласила Жанну в свой замок и принялась всячески обхаживать ее. «Будучи в Арлоне, она ни на шаг не отходила от герцогини Люксембургской». Начиная с этого времени можно без труда проследить пути ее странствований. Насладившись поистине королевским гостеприимством герцогини Люксембургской, Жанна отправилась в Кельн — к графу Варненбургскому, одному из самых могущественных сеньоров Рейнланда, который объявил себя ее ревностным сторонником. Граф Варненбургский и его отец приняли Жанну с распростертыми объятиями: «Когда она прибыла, граф, возлюбив ее всем сердцем, тотчас же повелел выковать для нее добрые доспехи». Для того чтобы сильные мира сего поверили, что она действительно та, за которую себя выдавала, Жанне, надо полагать, приходилось подробно объяснять им, как ей удалось избежать казни. На самом же деле ничего подобного не было. Жанна могла сколько угодно рассказывать о своих подвигах, но о том, как ей посчастливилось спастись от костра, она хранила полное молчание. Когда заходил разговор о ее чудесном избавлении, она предпочитала говорить загадками. По возвращении в Люксембург Жанна завоевала сердце лотарингского сеньора сира Робера Армуазского. Он попросил ее руки. Жанна согласилась. И они сыграли пышную свадьбу. Об этом союзе имеется два свидетельства — их подлинность несомненна. В купчей от 7 ноября 1436 года, упомянутой доном Кальме в «Истории Лотарингии», говорится: «Мы, Робер Армуазский, рыцарь, сеньор де Тишимон, передаем в полноправное пользование Жанне дю Ли, Деве Французской, даме означенного де Тишимона, все, что будет перечислено ниже...» Другое свидетельство — два герба, сохранившихся на стене главного зала замка Жолни, в Мерт-и-Мозеле. Построенный примерно в 900 году, замок Жолни перешел в 1357 году в собственность к графам Армуазским. В 1436 году, женившись на Жанне, Робер Армуазский его перестроил и значительно расширил. Тогда-то, судя по всему, и произошло объединение короны и герба графов Армуазских с короной и гербом Жанны. Но можно ли считать, что подобное признание стало венцом славы новоявленной Жанны? Никоим образом. Вслед за многими частными лицами ее признал и весь город. В реестровых отчетах Орлеанской крепости, относящихся к 1436 году, можно прочесть, что некий Флер де Ли, доблестный герольд, получил 9 августа того же года два золотых реала в знак благодарности и признательности за то, что доставил в город несколько писем от Девы Жанны. 21 августа — как явствует из тех же отчетов — в Орлеан прибыл один из братьев Жанны д'Арк — Жан дю Ли. Перед тем он встречался с королем и просил у него разрешения «привезти свою сестру». Привезти свою сестру! Простота этих слов наводит на размышления. Они, бесспорно, свидетельствуют о том, что Жан дю Ли по-прежнему признавал в так называемой Клод свою сестру; больше того, его признание было утверждено муниципалитетом Орлеана. В честь такого события городские власти даже выделили ему двенадцать ливров золотом и устроили для него и четырех сопровождавших его рыцарей пир, на котором были съедены дюжина цыплят, дюжина голубей, несколько кроликов и выпито десять пинт вина. 25 августа посланник, которого Жанна направила с письмами в Блуа, еще раз получил денежное вознаграждение от орлеанских жителей. А месяцем раньше орлеанцы не поскупились снарядить своего посланника в Люксембург, в Арлон, дабы тот лично засвидетельствовал их почтение Деве. Посланник, по имени Кер де Ли, возвратился с письмами, но, пробыв недолго в Орлеане, поспешил в Лош, передал письма королю и снова вернулся в Орлеан. Было это 11 сентября, ему тогда дали денег на выпивку, потому как Кер де Ли «говорил, что его томит великая жажда». Ни в одном из упомянутых документов не высказано ни малейшего сомнения по поводу личности Жанны. О Деве, сожженной пять лет тому назад, в них говорится так, как будто она действительно была жива... Слухи о честолюбивых устремлениях Жанны не могли не дойти до Карла VII. Об этом свидетельствуют многочисленные послания, которые она то и дело отправляла с гонцами к королю. Но король и не думал удостоить ее ответом. Так прошли месяцы и годы. В конце концов Жанне Армуазской, успевшей за это время родить своему мужу двух сыновей, как видно, наскучило праздное существование у семейного очага, так не похожее на ее былую жизнь. В 1439 году она решила отправиться в Орлеан — город, навсегда связанный с именем Жанны, ее победами и славой... Судя по письмам, предварявшим ее визит в Орлеан, графиня Армуазская не должна была встретить на своем пути каких-либо препятствий. В самом деле, до Орлеана она добралась совершенно спокойно. Ее принимали так, как она и мечтала. Словно десять лет назад в этот город вступала со штандартом в руке та же Жанна... И вот она снова здесь. На увешанные хоругвями улицы высыпали толпы народа и громко приветствовали ее. Конечно, она постарела, и все же это была она. В муниципалитете ей также оказали пышный прием — ее накормили и напоили всласть. А подобные торжества обходились отнюдь не дешево. В городских архивах об этом празднестве сохранилась довольно подробная запись: 30 июля на закупку мяса ушло сорок су парижской чеканки. Больше того, в знак благодарности Жанне преподнесли ценный подарок, о чем свидетельствует другая запись: «В память о благе, принесенном ею городу во время осады оного, Жанне Армуазской даруется 200 ливров золотом парижской чеканки». Неужто теперь, после такого триумфа, король вновь откажет ей во встрече? Его приезда ждали с нетерпением, именно в Орлеане должно было проходить заседание Генеральных штатов. Однако Жанна пренебрегла этим событием и накануне покинула город. Тем не менее она написала Карлу VII, что по-прежнему желает с ним встретиться; кроме того, в другом письме она поблагодарила муниципалитет Орлеана за прием, какой был ей оказан. Засим она прямиком отправилась на юго-восток — в Пуату. Там перед нею предстал маршал Франции Жиль де Рэ, преданный друг и верный спутник той, другой, Жанны, которого впоследствии повесят, а потом сожгут по обвинению в колдовстве, извращениях и убийствах детей. Никто не мог знать Деву лучше, нежели ее бывшие сподвижники. Поговорив с Жанной Армуазской, маршал тоже признал ее. Давайте, однако, здесь остановимся. Все эти признания кажутся столь невероятными, что самое время задать главный вопрос: действительно ли Жанна Армуазская была Жанной д'Арк? Быть может, Орлеанской деве и вправду удалось избежать костра?.. Вполне очевидно, что на всякий вопрос необходимо иметь ответ: существует ли в истории факт менее бесспорный и определенный, нежели смерть Жанны д'Арк? О полной страданий жизни кроткой пастушки из Домреми, приведшей своего короля в Реймс и спасшей свою родину, уже столько рассказано и пересказано самыми разными писателями, в том числе и великими, что подвергать сомнению ее смерть кажется столь же нелепым, как и отрицать существование Наполеона. Тем не менее некоторые историки попытались опровергнуть эту историческую истину. Время от времени в свет выходят труды, в которых приводятся как уже известные доводы, так и совершенно новые. Несколько лет назад Жан Гримо попробовал связать эти труды воедино и опубликовал книгу, получившую самый широкий отклик, которая так и называется — «Была ли сожжена Жанна д'Арк?». Несомненно, вопрос о возможном спасении Жанны д'Арк представляет большой интерес. Ведь для французов Жанна, как личность историческая и легендарная, является воплощением всех мыслимых добродетелей. В день Жанны д'Арк всегда можно видеть, как мимо ее конной статуи шествуют толпы ее юных почитателей — начиная от роялистов и кончая коммунистами. И в этот торжественный день в памяти всех французов воскресает незабываемая фраза Мишеле: «Французы, давайте всегда помнить, что наша родина есть дитя, рожденное сердцем женщины, ее нежностью, слезами и кровью, которую она пролила за нас». Однако история пишется не чувствами — сколь бы возвышенны и почитаемы они ни были,— а словами. Если историки смеют утверждать, что Жанна д'Арк смогла избежать смерти, значит, они должны объяснить и доказать, как это могло случиться. А то, что Ж.Гримо и его последователи составляют в ученом мире меньшинство, ничего не добавляет к сути дела и ничего не убавляет. Итак, давайте внимательно и беспристрастно рассмотрим доводы Ж.Гримо и его учеников и попытаемся так же беспристрастно сделать собственные выводы. Сторонники Жанны Армуазской решительно отрицают любое предположение, даже намек на то, что она была самозванка. Как бы мы к этому скептически ни относились, необходимо признать, что, связанные воедино, документы, касающиеся их героини, производят действительно неизгладимое впечатление. Но что это за документы? Прежде всего — и о них мы уже говорили — летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, содержащая свидетельства обоих братьев Жанны д'Арк, мессира Пьера и оруженосца Жана Маленького, а также сиров Николя Лова, Обера Булэ, Николя Груанье, Жоффруа Дэкса, герцогини Люксембургской, «многих жителей Меца» и графа Варненбургского. А вот, пожалуй, самый впечатляющий документ — отчеты крепости города Орлеана. Именно в них содержатся основные доказательства — свидетельства о прибытии в город одного из братьев Жанны и двух герольдов, доставлявших письма Жанны, о появлении в городе самой Жанны, о проведении церемониальных шествий в память о казненной Жанне и об упразднении этих торжеств после прибытия в город Жанны Армуазской. Кроме того, можно привести и архивы города Тура, где говорится о посешении города графиней Армуазской. Наконец, следует упомянуть о гербе в замке Жолни, который, конечно же, не висел бы там, не будь Жанна Армуазская официально признана Жанной д'Арк. На все вышеперечисленные факты — а их важность не подлежит сомнению — нельзя не обращать внимания. Представьте себе, что в один прекрасный день объявляется какая-то неизвестная и называет себя самой известной женщиной Франции — героиней, которую, как все знают, сожгли пять лет назад на костре «после громкого судебного процесса». Она, повторим, не только не подвергается осмеянию как самозванка, но ее признают даже родные братья Жанны. Один из них отправляется к королю и приносит ему эту чудесную весть. Итак, заручившись «всеобщим признанием», самозванка — если она действительно была таковой,— наверное, могла бы попытаться продолжить ратный путь Жанны. Ведь подобная мистификация, хотя и чреватая опасностью разоблачения, сулила ей великую славу. Было бы вполне понятно, если бы авантюристка стала разъезжать по городам и весям королевства и объявлять: «Это я, Жанна, Французская дева». Рассуждая логически, это должно было принести ей не только честь, но и всевозможные выгоды. А неизвестная попросту берет и выходит замуж. И ей не нужно никаких странствий, побед, почета, даров в знак особого признания от городов и деревень. Возможно, истина в том, что этот брак и сам по себе был для самозванки большой удачей: действительно, могла ли желать лучшей доли девица, тем более если она на самом деле была отнюдь не знатного рода? Допустим. В таком случае графиня Армуазская, достигнув своих корыстных целей, могла бы преспокойно почивать на лаврах, «отказавшись от новых дерзких шагов, чреватых для нее разоблачением». Но что делает она? Она спешно отправляет посланников с письмами в Орлеан и к королю, а вслед за тем и сама является в город, где все ее хорошо знали и помнили. «Если бы она не была Жанной, — пишут некоторые историки,— ее поведение было бы не только опрометчивым, но и безумным... Ведь в Орлеане всякий мог ее разоблачить — и люди, дававшие кров настоящей Жанне, и местная знать, и ее родная мать Изабелетта Роме». И, напротив, если бы она была настоящей Жанной, ей непременно следовало бы предпринять это паломничество. «Ведь именно в Орлеане она получила всеобщее признание как героиня; именно в Орлеане одержала она свою первую победу, за которой последовали и другие; именно Орлеан стал колыбелью ее славы; именно в Орлеане ее признали полководцем и главнокомандующей королевской армии; и именно в Орлеане жила ее мать». Наконец, главным доводом защитников графини Армуазской является отношение к ней ее супруга и его родственников. Чем объяснить тот факт, что Робер Армуазский никогда не пытался изобличить лже-Жанну, если та и вправду думала его провести? Как объяснить, что ни сам он, ни кто-либо из его родственников не убрал со стены родового замка герб, прославляющий самозванку? Жан Гриме, последний из сторонников гипотезы о том, что графиня Армуазская была не кем иным, как Жанной д'Арк, писал: «Отношение Робера Армуазского и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Ли, посланникам графини Армуазской, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана — все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну Армуазскую самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги — все это есть единое и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности». Допустим — пока,— что графиня Армуазская и Жанна д'Арк — одно лицо. Отсюда вытекает важный вывод, а именно: значит, Жанна не была казнена. Каковы же доводы тех, кто считает, что казнь Орлеанской девы — всего-навсего хорошо разыгранный спектакль? Самое достоверное во всей этой истории то, что многие французы не поверили в «Руанский костер». Уже в 1431 году в Нормандии и за ее пределами поползли самые невероятные и противоречивые слухи. Один руанский обыватель, некий Пьер Кюскель, к примеру, рассказывал, будто англичане собрали пепел Девы и швырнули его в Сену, «дабы удостовериться, что она не сбежала, чего они сильно боялись, ибо многие думали, что ей все же удалось бежать». Подобные слухи были столь упорными и живучими, что даже в 1503 году летописец Симфориен Шампье отмечал: «Наперекор французам Жанну передали англичанам, и те сожгли ее в Руане; однако французы сие опровергают». Так же осторожно сообщает об этом и бретонская летопись 1540 года: «В канун праздника Причащения Деву сожгли в Руане — или приговорили к сожжению». Достопочтенный священник, настоятель церкви Сен-Тибо в Меце, тоже осторожен в суждениях: «Как утверждают иные, она была сожжена на костре в городе Руане, в Нормандии, однако ныне установлено обратное». Конечно же, этот священнослужитель нисколько не верит в то, что Жанна д'Арк была сожжена. Как, впрочем, и автор рукописи, хранящейся в Британском музее: «В конце концов порешили сжечь ее публично; но была ли то она или другая женщина, похожая на нее,— мнения людей на сей счет расходились и продолжают расходиться». Что мог видеть народ во время казни? Немного. В тот день на рыночную площадь Руана согнали восемьсот воинов, вооруженных мечами и булавами. И на площади был установлен такой порядок, что «ни у кого не хватило бы смелости приблизиться к осужденной и заговорить с нею». Казнь была назначена на восемь часов утра. Но осужденную, идущую на костер, народ увидел только в девять. На ней был огромный колпак, спущенный до середины носа и скрывавший ее лицо почти целиком; а нижняя часть лица, утверждает летописец, «была сокрыта под покрывалом». Что означал этот странный маскарад? Зачем понадобилось скрывать лицо жертвы, если ею действительно была Жанна? В тот день в Руане сожгли женщину. Однако нет никаких доказательств того, что этой женщиной была Жанна. Стало быть, ее могли и подменить. Историк Марсель Эрвье утверждал, что в ее темнице был подземный ход, через который она, вероятно, и сбежала. Далее он уточняет, что его «утверждение основано на документах следственной комиссии, где подробно описана обстановка места происшествия». Ж. Гримо говорит, что этот подземный ход был «тайным местом», где герцог Бэдфорд встречался с Жанной, о чем ясно сказано в судебном протоколе по этому делу: «И упомянутый герцог Бэдфорд не раз являлся в сие тайное место, дабы повидаться с осужденной Жанной». Конечно, можно допустить, что Жанна бежала или что ее подменили. Равно как и то, что она вдруг объявилась пять лет спустя. Таким образом, не остается ни одного довода против того, что Жанна осталась жива и что она и графиня Армуазская — одно и то же лицо. Но увы! Против гипотезы Ж. Гримо и его последователей в газетах и журналах, как грибы после дождя, стали появляться статьи Мориса Гарсона, Р. П. Донкера, Филиппа Эрланже, Шарля Самарана и Регины Перну. Что же осталось от графини Армуазской после серии этих сокрушительных ударов? Не в обиду будет сказано ее защитникам, но от нее не осталось почти ничего... Конечно, летопись настоятеля церкви Сен-Тибо является, пожалуй, главным свидетельством в ее защиту, однако существует и другой вариант этой же летописи. Впоследствии настоятелю, поначалу, как и все, сбитому с толку, пришлось внести в рукопись кое-какие поправки, и вместо фразы: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...» — он написал так: «В оном году явилась некая девица, которая назвалась Французской девой; она так вошла в свой образ, что многих сбила с толку, и главным образом — людей весьма знатных». Что же касается признаний, то можно вспомнить, что во всех подобных историях самозванцев, как правило, всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лже-смердисами, лже-уорвиками, лже-дмитриями, лже-себастьянами и, конечно же, с лже-людовиками XVII. «Суеверный народ,— утверждает Морис Гарсон,— не желает верить в смерть своих героев и зачастую начинает слагать о них легенды прямо в день их смерти». Но как же быть с тем, что неизвестную признали родные братья Жанны? «Они верили в это,— писал Анатоль Франс, — потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так». Это был своего рода самообман. Любой брат сумеет узнать родную сестру, даже если она исчезла пять лет назад. Отношение братьев дю Ли к неизвестной помогает понять один примечательный факт. Спустя шестнадцать лет, в 1452 году, объявилась еще одна самозванка, называвшая себя Жанной д'Арк. Ее признали двое двоюродных братьев настоящей Жанны. Кюре, призванный быть свидетелем по этому разбирательству, заявлял, что оба брата были необычайно сговорчивы, тем более что за услуги, когда девица гостила у них, «их кормили и поили всласть совершенно даром». Напомним, что за письмо от «сестры», доставленное в Орлеан, городские власти выплатили брату Жанны двенадцать ливров... Появление графини Армуазской в Орлеане лишний раз свидетельствует о ее необычайной дерзости. Да, ее там хорошо принимали, но кто? То, что во время визита графини Армуазской мать Жанны д'Арк проживала в Орлеане, можно только предполагать, во всяком случае, утверждать это наверное нельзя. Первое дошедшее до нас упоминание о жизни Изабелетты Роме в Орлеане относится к 7 мая 1440 года — то есть спустя год после визита графини Армуазской. Остается непонятным всеобщее ослепление жителей Орлеана. И все же объяснить это явление можно — на примере такого же массового психоза, имевшего место примерно в то же самое время. В 1423 году в Генте объявилась какая-то женщина в сопровождении «целой армии поклонников», и никто так никогда и не узнал, кто же она была на самом деле: то ли расстриженная монахиня из Кельна, то ли знатная дама при австрийском дворе. Во всяком случае, она называла себя Маргаритой Бургундской, сестрой Филиппа Доброго, вдовой Людовика, герцога Гийеннского, сына Карла VI. Самозванку не только никто не попытался изобличить, но в течение нескольких недель «ей вместе с ее свитой оказывались высочайшие почести, как настоящей принцессе, и при этом ее личность ни у кого не вызывала ни тени сомнения». Больше того: когда король в конце концов решил разоблачить самозванку, никто в Генте ему просто не поверил! Филиппу, не знавшему, какому святому молиться, «пришлось отдать свою сестру под суд и после комичной сцены разоблачения представить ее в истинном свете неверующим, дабы они уразумели наконец, что были обмануты». Теперь давайте попытаемся разрешить самую главную загадку этой истории — казнь Жанны. К сожалению, мы не располагаем протоколами ее допроса, но тем не менее некоторые свидетельства, проливающие слабый свет на эту загадку, все же дошли до нас. Как известно, когда Жанну вели на костер, на голове у нее был бумажный колпак, якобы наполовину скрывавший ее лицо. Это кажется маловероятным. В действительности было принято, если судить по многим миниатюрам и рисункам того времени, воспроизводящим казнь еретиков, осужденным на костер потехи ради нахлобучивали колпаки набекрень. Точно так же «украсили» и голову Жанны. В некоторых свидетельствах очевидцев казни есть весьма точные наблюдения. Жан Рикье, кюре из Эдикура, служивший при Руанском соборе, писал: «И когда она умерла, англичане, опасаясь, что пойдет молва, будто она сбежала, заставили палача немного разгрести костер, дабы присутствующие могли воочию убедиться, что она мертва, и дабы потом никто не смел сказать, будто она исчезла». А вот еще одно свидетельство, не менее впечатляющее,— отрывок из газеты «Парижский обыватель» 1431 года: «Вскоре пламя добралось до нее и спалило ее платье, потом огонь стал лизать ее сзади, и все присутствующие увидели ее совершенно нагую, так что никаких сомнений у толпы не было. Когда же люди вдосталь насмотрелись на то, как она умирает, привязанная к столбу, палач прибавил огня; пламя, точно неистовый зверь, набросилось на ее бренную плоть и поглотило целиком, не оставив от нее ничего, кроме кучки пепла». Но как же пресловутый подземный ход, так волнующий воображение? В действительности... никакого подземного хода не было! В протоколе реабилитационного процесса о тайном подземном ходе, которым якобы пользовался Бэдфорд, навещая Жанну, не упоминается ни слова. Вот как выглядит интересующая нас часть этого протокола в толковании Мориса Гарсона: «У герцога Бэдфорда было некое потаенное место, откуда он мог хорошо видеть Жанну и тех, кто к ней наведывался». А Шарль Самаран объясняет содержание этого текста несколько по-иному. По его словам, герцог Бэдфорд прятался в закутке, откуда он наблюдал, как к Жанне приходили какие-то уже немолодые женщины, дабы проверить, дева она или нет. В самом деле, Бэдфорд вполне мог бывать в темнице, где держали Орлеанскую деву, и предаваться «созерцанию ее», однако место, откуда он наблюдал за нею, было просто убежищем, а вовсе не тайным подземным ходом! Тех же читателей, кто продолжает верить в новоявленную Жанну д'Арк, или графиню Армуазскую, потому что ее-де признали столько людей, мы, видимо, премного разочаруем, и сделать это помогут признания самой самозванки. Из сообщений уже упомянутого нами «Парижского обывателя» известно, что в августе 1440 года народ мог лицезреть во дворце, при королевском дворе женщину, которая в присутствии судебных властей громким и четким голосом призналась, что выдавала себя за Жанну д'Арк, что она не дева, что она обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила ему двоих сыновей и что теперь она глубоко раскаивается в содеянном и молит о прощении. Так на глазах у изумленных парижан разрушилась великая легенда. Дальше женщина рассказала, как она убила свою мать, подняла руку на родного отца и потом отправилась в Рим вымаливать прошение у папы; для удобства она переоделась мужчиной, а по прибытии в Италию участвовала, как заправский воин, в ратных делах. Она сообщила, что «на войне убила двух неприятелей». Вернувшись в Париж, она, однако, не пожелала расстаться с доспехами и, поступив в какой-то гарнизон, вновь занялась ратными делами. Быть может, все это и побудило ее выдать себя за Жанну д'Арк? Что ж, вполне возможно! Во всяком случае, ясно, что женщина эта и была графиней Армуазской. О дальнейшей судьбе самозванки мало что известно. Вполне вероятно, что после того, как страсти вокруг нее поутихли, она все же добилась аудиенции у Карла VII, и тот в конце концов вывел ее на чистую воду. Конец этой истории мы знаем более или менее точно благодаря историку Леруа де Ламаршу, который обнаружил в Национальном архиве один бесценный документ. В 1457 году король Рене вручил письменное помилование некой авантюристке, задержанной в Сомюре за мошенничество. Речь идет о какой-то «женщине из Сермеза», и в упомянутом документе сказано, что «она долгое время выдавала себя за Деву Жанну, вводя в заблуждение многих из тех, кто некогда видел Деву, освободившую Орлеан от извечных врагов королевства». Описание самозванки довольно точно совпадает с обликом нашей героини, так что никаких сомнений на сей счет быть не может. Упомянутая авантюристка оказалась вдовой Робера Армуазского. Так был положен конец величайшей из легенд. Ален Деко, французский историк Перевел с французского И. Алчеев



полная версия страницы