Форум » НОВАЯ ХРОНОЛОГИЯ РУСИ » Как смердела "просвещённая Европа..." » Ответить

Как смердела "просвещённая Европа..."

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Европейцы, презрительно глядя на "варваров-русов", выбегавших зимой из бань на снег, любовно давили своих "просвещённых европейских вшей" под мышками... /БелоярЪ/ Города Разные эпохи ассоциируются с разными запахами. Средневековье вполне заслуженно пахнет нечистотами и смрадом гниющих тел. Города отнюдь не походили на чистенькие павильоны Голливуда, в которых снимаются костюмированные постановки романов Дюма. Патрик Зюскинд, известный педантичным воспроизведением деталей быта описываемой им эпохи, ужасается зловонию европейских городов позднего средневековья: «Улицы провоняли дерьмом, задние дворы воняли мочой, лестничные клетки воняли гниющим деревом и крысиным помётом, кухни – порченым углём и бараньим жиром; непроветриваемые комнаты воняли затхлой пылью, спальни – жирными простынями, сырыми пружинными матрасами и едким сладковатым запахом ночных горшков. Из каминов воняло серой, из кожевенных мастерских воняло едкой щёлочью, из боен воняла свернувшаяся кровь. Люди воняли потом и нестиранной одеждой, изо рта воняло гнилыми зубами, из их животов – луковым супом, а от тел, если они уже не были достаточно молоды, старым сыром, и кислым молоком, и онкологическими болезнями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Крестьянин вонял, как и священник, ученик ремесленника – как жена мастера, воняло всё дворянство, и даже король вонял, как дикое животное, а королева, как старая коза, и летом, и зимой». В то время, пишет Зюскинд, «не существовало не единого вида человеческой деятельности, ни созидательной, ни разрушительной, ни единого выражения зарождающейся или загнивающей жизни, которую бы постоянно не сопровождала вонь». Попробуем разобраться, не возвёл ли писатель напраслину на Прекрасное Средневековье™ и не сгустил ли краски для эпатажа наивного и доверчивого читателя. Судите сами. * * * Королева Испании Изабелла Кастильская (конец XV в.) признавалась, что за всю жизнь мылась всего два раза – при рождении и в день свадьбы. Дочь одного из французских королей погибла от вшивости. Папа Климент V погибает от дизентерии, а Папа Климент VII мучительно умирает от чесотки (как и король Филипп II). Герцог Норфолк отказывался мыться якобы из религиозных убеждений. Его тело покрылось гнойниками. Тогда слуги дождались, когда его светлость напьётся мертвецки пьяным, и еле-еле отмыли. Давно гуляет по анекдотам записка, посланная имевшим репутацию прожжённого донжуана королём Генрихом Наваррским своей возлюбленной, Габриэль де Эстре: «Не мойся, милая, я буду у тебя через три недели». Сам король, кстати, за всю свою жизнь мылся всего три раза. Из них два раза по принуждению. Русские послы при дворе Людовика XIV писали, что их величество «смердит аки дикий зверь». Самих же русских по всей Европе считали извращенцами за то, что те ходили в баню раз в месяц – безобразно часто (распространённую теорию о том, что русское слово «смердеть» и происходит от французского «мерд» – «говно», пока, впрочем, признаем излишне спекулятивной). В руководстве учтивости, изданном в конце 18-го (!) века (Manuel de civilite, 1782) формально запрещается пользоваться водой для умывания, «ибо это делает лицо зимою более чувствительным к холоду, а летом к жаре». «Жители домов выплёскивали все содержимое вёдер и лоханок прямо на улицу, на горе зазевавшемуся прохожему. Застоявшиеся помои образовывали смрадные лужи, а неугомонные городские свиньи, которых было великое множество, дополняли картину». «Свиньи гуляли по улицам; даже когда это запрещалось, всё же в определённые часы дня они могли свободно ходить по городу; перед домами были выстроены хлева для них, которые загораживали улицу; дохлые собаки, кошки лежали повсюду; нечистоты выбрасывались в реки или же на улицу и лежали перед домами и на площадях. Король Филипп-Август, привыкший к запаху своей столицы, в 1185 г упал в обморок, когда он стоял у окна дворца и проезжавшие мимо него телеги взрыхляли уличные нечистоты». «Ночные горшки продолжали выливать в окна, как это было всегда – улицы представляли собой клоаки. Ванная комната была редчайшей роскошью. Блохи, вши и клопы кишели как в Лондоне, так и в Париже, как в жилищах богатых, так и в домах бедняков». «Наиболее типична улица шириной в 7-8 метров (такова, например, ширина важной магистрали, которая вела к собору Парижской Богоматери). Маленькие улицы и переулки были значительно уже – не более двух метров, а во многих старинных городах встречались улочки шириной и в метр. Одна из улиц старинного Брюсселя носила название «Улица одного человека», свидетельствующее о том, что два человека не могли там разойтись. Уличное движение составляли три элемента: пешеходы, животные, повозки. По улицам средневековых городов часто гнали стада» . Антисанитария, болезни и голод – вот лицо средневековой Европы. Даже знать в Европе не всегда могла есть досыта, из десяти детей выживало хорошо если двое-трое, а при первых родах умирала треть женщин... Освещение – в лучшем случае восковые свечи, а обычно – масляные светильники или лучина. Голодные, обезображенные оспой, проказой и, позже, сифилисом лица выглядывали из окон, затянутых бычьими пузырями... Историк XIX века Дж. В. Дрэпер представил в своей книге «История борьбы между религией и наукой» довольно яркую картину условий, в которых жило население Европы в средние века. Вот главные черты этой картины: «Поверхность континента покрыта была тогда большей частью непроходимыми лесами; там и сям стояли монастыри и города. В низменностях и по течению рек были болота, простиравшиеся иногда на сотни миль и испускавшие свои ядовитые миазмы, которые распространяли лихорадки. В Париже и в Лондоне дома были деревянные, вымазанные глиной, крытые соломой или тростником. В них не было окон и, до изобретения лесопилен, в немногих домах существовали деревянные полы... Печных труб не было. В таких жилищах едва ли была какая защита от непогоды. О водосточных канавах не заботились: гниющие остатки и мусор просто выкидывались за дверь. Опрятность была совершенно неизвестна: высокие сановники, как например, архиепископ Кентерберрийский, кишели насекомыми. Пища состояла из грубых растительных продуктов, таких, как горох или даже древесная кора. В некоторых местах поселяне не знали хлеба». «Удивительно ли после этого», – отмечает далее историк, – что во время голода 1030 года жарилось и продавалось человеческое мясо или, что в голодный 1258 год в Лондоне умерло с голоду 15 тысяч человек? Удивительно ли, что во время вспышек чумы количество смертей было столь ужасающим, что живые не успевали хоронить мёртвых». Вышедшая не так давно книга итальянского историка, профессора Анконского университета, Эрколе Сори «Эпоха галантных дам» рассказывает о санитарном состоянии средневековых городов и гигиене их обитателей. Эрколе Сори не первый раз обращается к этой проблеме, считая, что «мусор и отбросы позволяют исторической реконструкции исследовать самые тёмные углы способов производства и социальной организации». Выводы учёного неутешительны. Моющих средств, как и самого понятия личной гигиены, в Европе до середины ХIХ века вообще не существовало. Вот как, например, описывает своё путешествие в Париж один итальянский дворянин ХVI века: «Представьте, что по улице несётся поток мутной воды, в который из каждого двора вливаются грязные ручьи. Вонючие испарения заполняют всё пространство. Чтобы не проблеваться, мне приходилось постоянно держать под носом надушенный платок или букетик цветов»... (Продолжение следует).

Ответов - 33, стр: 1 2 All

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Звери Диавола. Священная война инквизиции Последствия Священной Войны Число человеческих жертв охоты на ведьм неизвестно. Оценки колеблются от 300 тысяч до 9 миллионов и больше. Но мало кто обращает внимание на «косвенные потери личного состава» в этой Священной Войне. Если учесть их, то большие цифры жертв, которые иногда приводят, могут показаться не настолько нелепыми, как на первый взгляд. Классический пример — история с кошками и крысами. Если и сейчас вооруженное всевозможными химикатами человечество никак не может справиться с крысами, то в средние века кошка была единственным союзником человека в этой борьбе. Точнее могла бы быть. Но люди с маниакальным упорством пилили сук, на котором сидели. Кошки — чемпионы по уничтожению мышей и крыс. Так, кот Таузер, живший при известном заводе по производству виски The Glenturret Distillery в Шотландии до 1987 года, за 24 года отловил их более 25 тысяч, точнее, 28899 мышей, не считая крыс и кроликов, что занесено в книгу рекордов Гиннеса. Но даже это число уступает показателям пятнистой кошке, проживающей на стадионе Уайт-Сити в Лондоне. За шесть лет она поймала более 12480 крыс, что составляет пять-шесть крыс в день. А голодные средневековые кошки — это не изнеженные «кити-кэтами» современные, а настоящая гроза крыс и мышей. Но инквизиция и простые «сознательные граждане» истязали и убивали ни в чем не повинное «сатанинское отродье» в таких количествах, что кошкам грозило почти полное уничтожение. К XIV веку кошек осталось так мало, что они уже не могли справляться с крысами, переносившими бубонную чуму. Начались эпидемии, в которых, естественно, обвиняли не инквизицию, а прокаженных и евреев (считалось, что причина чумы в том, что они отравляют колодцы). В волне погромов, прокатившейся по Европе, были уничтожены около 200 еврейских общин. Это не помогло. Тогда решили, что уничтожены еще не все зловредные ведьмы и стали сжигать их с еще большим рвением. Вместе с кошками. Крысы расплодились еще больше. Результат известен — от четверти до трети населения Европы погибло от чумы. (Только в самом конце XIX века Александр Йерсен и Луи Пастер своими научными исследованиями вернут кошке ее доброе имя, открыв, что чуму вызывают микробы, а не ведьмы, кошки или евреи). Не умершей от чумы части населения Европы, на тот момент становится не до кошек — оставшееся население, отравленное спорыньей, выделывает коленца в «пляске святого Витта». Кошки начинают размножаться, уменьшается количество крыс и мышей, затихает чума и ...люди с новой силой и с прежним рвением продолжают «дьявольских животных» сжигать. При этом набирает силу поверье, что в чуме виноваты как раз кошки, источающие «зловредные миазмы». Мыши и крысы с радостью наблюдают из своих норок, как обвиняемые в сотрудничестве с ведьмами и дьяволом кошки снова исчезают одна за другой и гибнут от рук благонравных христиан. Хорошее настроение способствует хорошему аппетиту — в начале XVI века крысы почти полностью съедают урожай в Бургундии. Наступает голод, люди опять гибнут. Церковь, как обычно, борется с бедой старым, проверенным методом — вызывает крыс на суд. Процесс в суде Отенского церковного округа, где крыс призвали к ответу, был довольно таки длителен, но урожая не прибавил и медленно угас сам собой, принеся очередные лавры лишь адвокату. Хотя «повестки были составлены по всей форме; во избежание возможных ошибок подсудимые были описаны как мерзкие животные сероватого цвета, живущие в норах»4, но адвокату удалось доказать, что крысы не явились на суд, поскольку боялись кошек. Суд признал основательность приведенного аргумента. И так дальше, по заколдованному кругу... А выжившая часть населения Европы, уставшая безрезультатно (это им казалось, а мы видим, что результат был — сугубо отрицательный для населения) сжигать ведьм и зверей по отдельности, в галлюциногенном угаре придумывает себе нового врага христианства — оборотней. Разворачивается следующая Священная Война: борьба с ликантропией. (Продолжение следует).

Агнияра: Наверное, человечество уже не придумает такой религии - ненавидящей всё: людей, животных, саму Жизнь.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ведьмы. Погода и демонология Там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем — гнилое мясо должно быть вырвано. Яков Шпренгер и Генрих Крамер (Инститорис). Молот ведьм, 1486 г. 1 Какие же все-таки причины породили такое массовое истребление «ведьм»? Работ, пытающихся прояснить этот вопрос, очень много. Гипотез, соответственно, тоже. Правда, создается впечатление, что большинство авторов просто перебирают все существующие гипотезы, сами же возражают на них, указывают на их недостатки и не дают своего вывода — какой же из факторов кажется им самим более существенным. Обычно это выглядит так: Но сперва вернемся еще раз к волнам процессов над ведьмами. Череда процессов теоретически могла длиться бесконечно. Но, как установлено, ей сравнительно скоро наступал конец — иногда, правда, лишь временный. Каковы были причины этого? В исследованиях прежних лет такая проблема практически не ставилась, поскольку окончательное торжество просвещения над мракобесием казалось тогда исторически запрограммированным и считалось лишь вопросом времени. И только теперь, на фоне исторического опыта XX в., этот оптимизм начинает выглядеть слишком старомодным. Эмпирические данные также свидетельствуют против оценки просвещения как фактора, способствовавшего прекращению процессов... То, что преследование ведьм представляло собой преследование женщин, верно. Однако эта констатация сама по себе может служить лишь исходным пунктом для изучения конкретных мотивов и функций процессов. Систематическая работа в этом направлении началась только недавно. В этой связи, конечно, уместно вспомнить о долгой истории христианского женоненавистничества, которое в концентрированном виде выражено в стереотипе ведьмы, обрисованном, например, в «Malleus Maleficarum».1 Другие авторы, отвергая распространенные теории, предлагают нетривиальные решения. Директор института психоистории Ллойд Демоз (де Моз), например, считает, что «конфликт психоклассов можно назвать в качестве первопричины резкого всплеска и упадка охоты на ведьм» и «обвинения против ведьм были вызваны теми же старыми фетальными страхами перед Ядовитой Плацентой». Автор теории утверждает, что «Ведьмы делали в точности то же, что и все чудовищные богини и менструирующие женщины во все времена, не более того», ссылаясь на перечень «прегрешений» ведьм в булле папы Иннокентия VIII. В книге Демоза много интересной информации, теория по крайней мере любопытна, но доктор, увлекаясь, не отвечает на вопрос: а раньше-то почему «ведьм» не жгли, до христианства? Все «старые страхи перед Ядовитой Плацентой» и «конфликты психоклассов» почему не приводили ни к охоте на ведьм ни к бунтам против «чудовищных богинь»? Ведь, как пишет сам Демоз: «ведьмы делали в точности то же». Но исключительно ли одно христианство виновато? Могло ли только одно христианство, изменив языческую концепцию восприятия ведьмы, объединив понятия «колдовства» и «волшебства» и противопоставив этому христианских святых, как единственную силу, творящую чудеса именем Божьим, вызвать столь массовую истерию? Но тогда мы бы видели примерно одинаковую охоту на ведьм повсеместно, по всей христианской Европе, а в действительности степень преследований очень варьируется от времени и от местности. Начавшись в южной Франции, южной Швейцарии и северной Италии в начале XIV века, процессы захватили всю Швейцарию и Германию только столетие спустя. Значит, есть еще какой-то неучтенный фактор. Другие, часто обсуждаемые возможные причины, приведены, например, в статье кандидата культурологии Ольги Христофоровой: Существует несколько версий относительно возникновения массовых ведовских процессов, ни одну из которых, впрочем, нельзя считать исчерпывающей. По одной версии, охота на ведьм стала лишь продолжением практики искоренения ересей. Сторонники этой точки зрения утверждают, что инквизиция воспринимала ведьм как членов организованной сатанинской секты, и относят начало охоты на них к XII веку, когда появляются сведения о секте катаров. XI—XII столетия, как известно, стали временем расцвета еретических движений богомилов, альбигойцев и вальденсов, и католическая церковь отреагировала на это созданием в 1215 году специального органа — папской инквизиции — для розыска и наказания еретиков. Однако инквизиция отнюдь не ставила своей целью уничтожение ведьм. Она преследовала подозреваемых в колдовстве лишь в случае их причастности к еретическому движению. При этом весьма высок был процент оправдательных приговоров. В соответствии с другой точкой зрения, ведьмы преследовались как некий фантомный «внутренний враг» наравне с другими изгоями, прежде всего евреями и прокаженными. Действительно, еще в XI веке появляются первые гетто для евреев в Германии и начинаются их массовые убийства в Испании. В 1179 году во Франции издается закон против прокаженных и гомосексуалистов. В конце XII века из Франции изгоняются евреи. И, наконец, в XIV веке в этой же стране происходят массовые убийства прокаженных. Но такие сопоставительные ретроспекции не проясняют причин массовой охоты на ведьм, развернувшейся многим позже перечисленных событий. Существует и психоаналитическая интерпретация ведовских процессов, согласно которой они представляли собой массовую мисогонию — войну мужчин против женщин. Эту версию выдвинул французский историк Жюль Мишле, опубликовавший в 1929 году книгу «Ведьма и женщина». Эта оригинальная интерпретация и поныне вдохновляет идеологов феминистского движения. Но утверждать, что ведовские процессы были «женским холокостом», мешают два исторических факта — среди осужденных в колдовстве было около трети мужчин (а в Нормандии и Скандинавии даже подавляющее их большинство), а обвинителями очень часто выступали именно женщины. Наконец, согласно одному из самых убедительных объяснений, распространению ведовской истерии способствовало появление демонологических ученых трактатов — инструкций по поиску и искоренению ведьм. Они базировались на авторитете Ветхого завета: «Ворожеи не оставляй в живых», — гласит книга Исхода (22:18). Одно из самых влиятельных руководств такого рода — знаменитый «Молот ведьм» монахов-доминиканцев Якоба Шпренгера и Генриха Инститориса — было издано в 1487 году по поручению папы Иннокентия VIII. В последующие 200 лет этот трактат выдержал 29 изданий и использовался для формализации судебных допросов.2 О. Христофорова, отбросив несколько вариантов, все же склоняется к выводу, что в основе «охоты на ведьм» лежало появление демонологических ученых трактатов. Рассмотрим этот аспект подробнее. Действительно, папские буллы, подобные той, что была издана Иннокентием VIII в 1484 году, породили настоящую эпидемию казней ведьм. В этой печально известной булле папа Иннокентий VIII поведал, что ведьмы убивают младенцев еще в чреве матери, равно как и приплод скота, портят плоды земли, винные гроздья, фрукты на деревьях и мешают мужчинам совершать половой акт, а женщинам — зачинать от них. За первый прошедший после ее обнародования год только в одном итальянском городе Комо в результате пристрастного расследования доминиканскими инквизиторами был сожжен 41 человек. Следом появляется пресловутый «Молот ведьм» с призывом «вырвать гнилое мясо!»: И булла Григория IX, передавая с ужасом все подробности этих событий, точно боясь пропустить какую-либо деталь и стремясь в точности передать то, что действительно творится в пределах бременских епархий, в заключение восклицает: Кто может не разъяриться гневом от всех этих гнусностей!? Кто устоит в своей ярости против этих подлецов (Filii nequitiae)!? Где рвение Моисея, который в один день истребил 20 тысяч язычников? Где усердие первосвященника Финееса, который одним копьем пронзил и иудеев, и моавитян? Где усердие Ильи, который мечом уничтожил 450 служителей Валаама? Где рвение Матфия, истреблявшего иудеев? Воистину, если бы земля, звезды и все сущее поднялись против подобных людей и, невзирая ни на возраст, ни на пол, их целиком истребили, то и это не было бы для них достойной карой! Если они не образумятся и не вернутся покорными, то необходимы самые суровые меры, ибо там, где лечение не помогает, необходимо действовать мечом и огнем гнилое мясо должно быть вырвано.3 Вскоре демонологические труды начинают плодиться в огромных количествах. Немецкий историк Ганзен говорит о 46 сочинениях до 1540 года, посвященных вопросу о достоверности дьявольских махинаций, и прибавляет к этим теоретическим трудам 47 папских выступлений на эту же тему. Еще «Молот ведьм» практически не оставил ведьмам надежд на оправдательный приговор, вне зависимости, сознается она или нет: «Ежели уличенная не сознается в преступлении, то она передается светской власти для сожжения. Ежели она признается, то она или передается названной власти для смерти, или пожизненно заточается. Если судья будет действовать вышеуказанным способом при судопроизводстве и обвиняемую заключит в тюрьму на некоторое время, при отсутствии очевидных улик, но при наличии сильного подозрения, то она, сломленная тяжким заключением, признается. Такое поведение судьи можно назвать лишь справедливым».3 Таким образом в «Молоте» постулируется априорная уверенность в вине обвиняемой: «Не все ведьмы одинаково невосприимчивы к пыткам. Одни из ведьм настолько к ним невосприимчивы, что они скорее вытерпят постепенное разрывание тела на части, чем сознаются в правде». Эту «правду», утверждают инквизиторы, выбить из ведьму нелегко: «При пытках ведьм для познания правды приходится прилагать столь же большое или даже еще большее усердие, как при изгнании бесов из одержимого». Но, как мы видели выше, признание ведьмы не столь важно, у нее есть выбор только между смертью на костре, смертью на виселице или пожизненным заключением, если она, конечно, не умрет от пыток раньше. Изможденные пыткой ведьмы часто признавались, чтобы избежать страданий. Но тем самым они обрекали себя на сожжение. От ужаса перед такой перспективой многие ведьмы пытались покончить собой, что не осталось незамеченным инквизиторами. «Мы видим, что многие ведьмы, после признания в своих преступлениях, намереваются лишить себя жизни через повешение. — отмечает «Молот», но сразу поясняет, что это происходит исключительно из-за происков сатаны: «На это их толкает враг рода человеческого, чтобы ведьмы с помощью исповеди не получили прощения от бога». С точки зрения «Молота» ведьмы в любом случае должны быть благодарны инквизиторам за проявленную о них заботу: «насильственная смерть, является ли она заслуженной или незаслуженной, всегда искупляет грех если она встречена в терпении и с благодарностью». В 1580 году французский юрист и демонолог Жан Боден, вдохновившись пафосом «Молота», пишет книгу «О демономании ведьм», где утверждает: «Нельзя придерживаться общепринятых правил ведения следствия, ибо доказательства могут быть настолько неубедительны, что вряд ли удастся вынести смертный приговор хотя бы одной из миллиона ведьм, если вы будете действовать лишь в рамках закона». Боден также обеспокоен тем, что ведьм часто предают слишком легкой смерти и искренне уверен, что для ведьмы смерть на костре — лишь мелкая неприятность: «Какое бы наказание ни определили ведьме, пусть даже поджаривание на медленном огне, оно все равно будет легким и не идет ни в какое сравнение с тем, что уготовано им в этом мире сатаной, не говоря уже о вечных муках, которые ожидают их в аду. А наш огонь может жечь их не более часа, пока ведьмы не погибают». Если на человека падала лишь тень подозрения, верная дорога в камеру пыток (а пытки разрешил инквизиции папа Иннокентий IV еще в 1252 году) была ему уже гарантирована, «так как людская молва редко ошибается». Лицо, однажды обвиненное в близости с дьяволом, не могло быть оправдано, если, конечно, ложь обвинителя не оказывалась уж очень явной и «не затмевала солнца». В XVI — начале XVII века появляется много изданий подобного рода — «Демонология» короля Якова I Стюарта, «Демонолатрия» Николя Реми и т.д. Все эти трактаты не оставляли ни малейшего шанса на вынесение оправдательного приговора ни ведьмам, ни судьям. Настоящий христианин не имел права сомневаться в существовании ведьм. Демонолог де Спина, процитированный в «Молоте», приведя примеры действий нечистой силы, патетически восклицает: «Но разве есть нужда в приведении всех этих фактов? ...Ни один здравомыслящий человек (nullussanae mentis) не может отрицать того, что ведьмы убивают малых детей». «Да будет известно судье, обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что ещё больше возбуждает против них подозрения» — учил «Молот ведьм». «А тот судья, который не доглядит и упустит ведьму, сам должен быть казнен», — утверждал Боден. Так может, действительно, именно демонологические трактаты были причиной охоты на ведьм? В какой-то мере, естественно, да. Здесь, впрочем, надо заметить, что в этой точке зрения ничего нового нет. Она была высказана еще сто лет назад ученым немецким архивариусом Иозефом Хансеном в книге «Колдовство, инквизиция и процессы над ведьмами». Хансен так и писал: «Активное преследование колдунов и ведьм является результатом средневековой теологии, церковной организации и судебных процессов над колдунами, проводимых папством и инквизицией. Под влиянием схоластической демонологии, они проводились так же, как суды над еретиками». А до Хансена еще в самом начале XVIII века Кристиан Томазий доказывал, что процессы над ведьмами спровоцированы суеверными указами, издаваемых римскими папами. Но сами-то эти трактаты под влиянием чего так массово появились? Отнюдь не все они были написаны по прямому заданию папы, как «Молот». Под конец своей статьи Ольга Христофорова для очистки совести приводит и альтернативную, по ее мнению «самую курьезную», версию: По самой курьезной из версий, охота на ведьм была следствием массового психоза, вызванного стрессами, эпидемиями, войнами, голодом, а также более конкретными причинами, в числе которых наиболее часто упоминается отравление спорыньей (плесенью, появляющейся на ржи в дождливые годы) или атропинами (белладонной и другими растительными и животными ядами). Однако принять эту версию мешает длительность эпохи преследования ведьм и очевидная бюрократичность, даже рутинность процессов. Кроме того, тогда придется признать, что расстройством сознания страдали не измученные голодом и стрессами крестьяне, а ученые демонологи и судьи: историки доказали, что рассказы о полетах на шабаш и других невероятных вещах, якобы вызванные галлюцинациями, были не фантазией обвиняемых, а всего лишь ответами на прямые вопросы следователей, добивавшихся с помощью пыток подтверждения своих собственных представлений о том, что и как должны делать ведьмы.2 Итак, версия представляется курьезной из-за «длительности эпохи преследования», «рутинности процессов» и «сытых демонологов». Это объяснение сомнительно, ибо как раз длительность эпохи преследования свидетельствует о том, что демонологические трактаты тут не главная причина — их поначалу еще почти не было Хотя один из первых трактатов, Formicarius, содержащий отдельные элементы зарождавшейся одержимости ведовством и написанный доминиканцем, профессором богословия Иоганном Ниде (Johannes Nide), появился еще в 1437 году, особой популярностью он не пользовался. Этот трактат, содержащий стандартный набор суеверий про ведьм и колдунов, которые входят в ведовскую секту, летают по воздуху, принимают звериное обличье, убивают младенцев в чреве матери, приготовляют колдовскую мазь из детских трупов, совокупляются с суккубами и инкубами — то есть все то, что позже повторит папа Иннокентий — вызвал интерес богословов на Базельском соборе (1431—1449 гг.), но на увеличение количества сжигаемых ведьм заметно не повлиял. А «сытые демонологи» XVI и XVII веков, вдохновенно описывающие суккубов и инкубов, ели хлеба, соответственно, больше, чем голодные крестьяне. И скорее всего, многие их них писали свои опусы искренне. Трактаты лишь формализовали стремление Церкви иметь возможность сжигать «слуг дьявола», за чем могли стоять вполне понятные финансовые причины, поскольку имущество обвиняемых переходило инквизиторам и папе. Но размах начавшейся охоты явно превзошел их планы. При этом создается впечатление, что само сжигание являлось чем-то вроде откупной жертвы всесожжения ветхозаветному Богу. Положение Бодена про судью, который если «не доглядит и упустит ведьму, сам должен быть казнен», существовало в жизни де факто и до массового появления демонологических трактатов и папских булл. Схожая логика присутствует в деле приора Сен-Жермена — Вильгельма Эделина. 12 сентября 1453 года Вильгельм был привлечен епископом Эврэ к суду за то, что он в своих проповедях посмел отрицать полеты ведьм по воздуху на поленьях и метлах. Конечно же, было понятно, что эти дерзкие проповеди внушались ему заключившим с ним союз дьяволом с целью распространения мысли об иллюзии той реальности, сомневаться в которой мог лишь тот, кто действовал под влиянием дьявола. В чем Вильгельм, естественно, и сознался (а кто тогда не сознавался?), чем лишь подкрепил церковное учение о существовании дьявола — учение, которое отражало ментальное состояние общества того времени, и укрепляло его в отстаивании подобного мировоззрения. Еще раз — не было пока еще множества описанных выше демонологических трактатов. Ведь в чем была главная задача «Молота»? Дать (псевдо)юридическую базу для сожжения именно ведьм и колдунов. Автор выше отмечала: «Однако инквизиция отнюдь не ставила своей целью уничтожение ведьм. Она преследовала подозреваемых в колдовстве лишь в случае их причастности к еретическому движению. При этом весьма высок был процент оправдательных приговоров». Именно так! Но не потому, что инквизиция «белая и пушистая», а потому что без «Молота» зачастую юридически сжечь колдунов и ведьм не могла. Ведь колдун — не еретик, он не отрицает божественность Иисуса, св. Троицу и т.п. В Испании до всяких трактатов как-то выкрутились и сжигали больше еретиков, а в других местах не получалось — евреев меньше, чем в Испании. Та испанская инквизиция вообще дело другое — там жесткая экономика и политика без всяких галлюцинаций, и там есть конкретные мараны и мориски, у которых их богатства папа и королевская чета хотели отобрать. И немногочисленные восстания против инквизиции можно подавить силой. А если начать в Европе сжигать не евреев, против устройства погромов которым народ никогда не возражал, а своих, обвиняя их в нарушении каких-то непонятных догм, в которых неграмотные крестьяне ни ухом, ни рылом, то народу это все же могло не понравится. А бунты никому не нужны. Вот ведьму сжечь — тут все согласны. Тем более для всех такая замечательная возможность избавиться от опасных или надоевших соседей, не марая собственных рук. Только скажи, что они на метле летали — и дело в шляпе. Тем более, что и в самом деле могли увидеть «под кайфом» и не такое. Не будем забывать, что люди, отведав черного хлеба, начинали видеть нечистую силу наяву. Вот ведь незадача. Народ и Церковь хочет ведьм сжигать, а христианская догматика не одобряет — оснований нет. Не еретик! Здесь демагогия и софистика «Молота» и пригодились — удалось прировнять ведьм и колдунов к еретикам, а тех, кто в ведьм не верит — тоже объявить еретиками. Уф! Теперь можно жечь всех! Не забывая, естественно, конфисковывать имущество. Так что изначально демонологические трактаты появились на фоне уже формировавшейся жажды деструкции. Откуда она взялась? Не стоит ли здесь вспомнить многократно доказанную корреляцию пониженного уровня серотонина и агрессии? А алкалоиды спорыньи — антагонист серотонина. Так что все, возможно, один из факторов объясняется просто. Агрессию надо выпускать, внутренний враг тут всегда кстати. Но в галлюцинирующем обществе свои законы — затем те же демонологические трактаты сами стали «установкой» для инквизиторов, их протестантских последователей, да и самих демонологов. Они питались таким же хлебом. И от ржаных каш не отказывались. И если изначально алчные инквизиторы могли сжигать ведьм с выгодой для себя и папы, исключительно из меркантильных интересов, то со временем они сами начинали верить в реальность бесов и ведьм. И сами писали новые трактаты о кознях дьявола. Это как снежный ком. График приведен по книге David Hackett Fischer. The great wave: price revolutions and the rhythm of history. Oxford University Press US, 1996. Только эта «жажда деструкции» оказалась поначалу сильно переоцененной. Ни народ, ни даже местный клир, еще не готовы были жечь ведьм массово. Как я уже писал выше, после времен «черной смерти» рожь перестала составлять столь существенную часть диеты, какой являлась раньше и какой станет с середины XVI века. Поэтому возникла массовая охота на ведьм началась не сразу, а разгоралась постепенно. Сами по себе первые демонологические трактаты значительно усилить охоту на ведьм не смогли. Наоборот — такой вот казус — преследование ведьм после выхода «Молота», основной «настольной книги инквизитора», первоначально даже спало. Ибо питание населения на тот момент этому еще не способствовало. Стоит посмотреть на классический график немецкого экономиста Вильгельма Абеля, чтобы убедиться — время выхода «Молота» попало на наименьший уровень цен на зерно, то есть на время наименьшей социальной напряженности и большого потребления мяса. Для разжигания массовой истерии охоты на ведьм этот период был со всех сторон явно неподходящим. Поэтому неудивительно, что непосредственно после выхода папской буллы о колдовстве и «Молота ведьм» ничего подобного не происходит. Публикация «Молота ведьм» фактически сопровождалась резким спадом в охоте ведьмы в начале шестнадцатого столетия. Эта тенденция была полностью изменена около приблизительно 1550 года, преследование взлетело, достигая максимума между 1580 и 1660 годами, когда процессы над ведьмами стали обычным делом почти по всей Западной Европе. В центральной Европе процессы были сконцентрированы в Германии, Швейцарии и восточной Франции, где конкурирующие христианские секты стремились навязать свои взгляды друг другу, и в кальвинистской Шотландии. В странах типа Италии и Испании, где колдовство расследовала инквизиция охота на ведьм не была так распространена.5 Выше я уже приводил данные Абеля о том, что с 1550 года кривая потребления мяса резко идет вниз. «Цифры Абеля были обсуждены и подправлены; однако нисходящая тенденция в потреблении мяса остается бесспорной, кроме пастушеских регионов», — пишет Феррьер. — Поскольку потребление животного белка уменьшалось, это компенсировалось увеличением хлеба в рационе. В северной и центральной Италии, стандартное потребление хлеба повысилось до 650 грамм в день в четырнадцатом столетии. В Сиене семнадцатого столетия, количества хлеба вообще колебалось между 700 и 900 граммами, с пиком в 1200 грамм. Франция испытала еще более заметное увеличение»4. Одновременно с увеличение потребления ржи резко увеличивается количество процессов над ведьмами. Ничего нового в этих данных, собственно, нет — то, что выход «Молота» сам по себе не спровоцировал немедленный рост процессов над ведьмами, известно. Но, поскольку это противоречит распространенной «демонологической» концепции, то отсутствие реакции или даже некоторое снижение числа процессов считается неким парадоксом, и его стараются просто не замечать, хотя никто тенденцию и не оспаривает. Обычно считается общепризнанным, что с конца XV века до 1560 года случаев судов над ведьмами было немного. Несколько процессов прошло в Пиренеях и Барселоне в 1507, 1515 и 1520-х годах. Эпидемии нервных расстройств, не связанные с колдовством, тоже были редки.6 Тем не менее многие историки, естественно, заметили эту странность. Робин Бриггс утверждает, что «задержка времени перед тем, как началось действительно интенсивное преследование, слишком велика, чтобы ее игнорировать»7. «Вместо того, чтобы медленно набирать силу и постепенно привести к большой панике конца XVI и начала XVII века, число процессов не возрастало в течение первой половины шестнадцатого столетия, а в определенных областях фактически уменьшилось» — пишет Брайан Левак и делает вывод: «трудно избежать заключения, что начало шестнадцатого столетия было периодом относительного спокойствия в аспекте колдовских процессов»8. Мидельфорт отмечает «очень редкое упоминание о „Молоте“ в немецких проповедях и судебных отчетах того периода»9. К моменту выхода «Молота» народу не хватало веры в вездесущих ведьм, люди еще не могли видеть их в каждой женщине. Сжечь пару старух с кошками после очередного неурожая — это бывало. А дойти до того, что все бабы в деревне ведьмы — это станет возможно только с наступлением похолодания и со сменой диеты. А холодная фаза «малого ледникового периода» наступит — какой сюрприз — тоже в районе 1550 года. Поэтому только ближе к концу XVI века появятся пугающие донесения, свидетельствующие о массовости истерии: «В двух деревнях Трирского округа остались всего две женщины, остальные были сожжены. Чиновники доносили начальству: „Скоро здесь некого будет любить; некому будет рожать: все женщины сожжены“»10. Только тогда вокруг Оснабрюке запылают костры, обрекая на гибель практически все женское население округа. Только тогда выяснится, что в Кельне треть населения оказались ведьмами — ибо чтобы в такое уверовать, нужна «эмпирика». Не достаточно только сильного давления папы из-за политических амбиций и материальных затруднений, испытываемых в то время Церковью. Не помогут ни буллы, ни трактаты — народу надо этих ведьм увидеть вживую. На метлах вокруг летающих. Чтоб не сомневаться. Как увидели — так процесс и пошел. Понятно, что в тех же местах и в то же время начинают появляться и многочисленные свидетельства о «плясках святого Витта», и многочисленные видения «летающих тарелок» и огненных шаров, сыплющихся с неба, о чем свидетельствуют немецкие гравюры XVI века. Страх перед ведьмами и их происками разгорается с невиданной силой тоже в середине XVI века, являя собой эпидемии психических расстройств. Человек прошлого, особенно в сельской местности, находился во враждебном окружении под постоянной угрозой злых чар. Некоторые из них заслуживают особого внимания — например, завязывание узелка. Люди верили, что ведьма (или колдун) могла лишить мужчину потенции или супругов способности иметь детей (причем импотенция и бесплодие считались одним недугом). Для этого во время венчания ведьма завязывала шнурок узелком, произнося заклинания и иногда бросая через плечо монету… Период XVI и XVII веков на Западе характеризуется вспышкой страха этого колдовства. В 1596–1598 годы швейцарец Томас Платтер пишет о настоящем психозе завязывания узелков. С некоторым преувеличением он замечает: „Здесь нет и десяти пар из ста, которые бы открыто сочетались браком в церкви (из страха перед чародейством). Жених и невеста, в сопровождении родственников, тайком отправляются на венчание в соседнюю деревню“. В 1590–1600 годы синоды южных провинций выражали беспокойство по поводу страха кастрации и отношения к этому местного духовенства: священники, уступая паническим настроениям населения, соглашались на венчания за пределами прихода (защиту от злых чар верующие должны искать у Бога, а не у колдуний, прося их развязать узелок). Те пастыри, которые освящают брачный союз не в своей церкви, будут наказаны“».11 Этот страх «потери члена», на котором спекулировал еще «Молот ведьм», распространяется очень широко. В 1622 году Пьер де Ланкр подтверждает, в свою очередь, что вера во фригидность, как следствие завязывания узелка, была настолько распространена во Франции, что знатные люди не хотели больше венчаться днем, а освящали брачный союз ночью. «Они полагали, таким образом, что могут избежать сатанинских чар. Многочисленные документы XVI—XVII вв. подтверждают веру людей того времени в колдовство и их боязнь злых чар. Ж. Боден пишет в 1580 году, что из всех гнусностей колдовства самой распространенной и пагубной является заговор для молодоженов, называемый завязыванием узелка: даже дети знают, как это делается».11 Характерно здесь и упоминание Жаном Делюмо конкретных лет, когда психоз с узелками резко увеличивается: «Монах Кресле в „Двух книгах о сатанинской злобе“, вышедшей в 1590 году, вносит хронологические уточнения: начиная с 1550–1560 гг. завязывание узелков сильно возросло. Он устанавливает зависимость между этой эпидемией и отходом от истинной религии».11 (Продолжение следует)

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" Ведьмы. Погода и демонология В середине XVI века, когда преследование ведьм разгорается с новой силой, инквизиция, первая зажегшая этот огонь охоты на ведьм, передает эстафету протестантам, вдохновленным, как ни парадоксально это выглядит, католическими демонологическими трактатами. Распространенное заблуждение о вине исключительно инквизиции в преследовании ведьм стало переосмысливаться совсем недавно. Тем не менее именно ведьм, согласно Мидельфорту, все же сжигают больше католики. Тот факт, что охота на ведьм происходила не только и не столько в средневековье, как в эпоху Просвещения, тоже еще не так давно шокировал многих. Одна из глав «Средневекового мира» вызвала сенсацию в научных и не только научных кругах — «Ведьма в деревне и пред судом». Именно там Гуревич высказал положение о том, что «охота на ведьм» есть феномен никак не «мрачного» Средневековья, а «прогрессивных» Возрождения и Просвещения.12 Теперь именно период примерно с 1550 до 1650 гг. обычно называют «временами сожжений», burning times, имея ввиду особую распространенность сожжений именно в это время. Понятно, что такие массовые явления, как «охота на ведьм», вызываются не одной, а целым комплексом причин. И, вероятно, все вышеописанные причины «имели место быть». Замечу также, что в какой-то мере те, кто отрицают «теорию спорыньи» абсолютно правы. По той простой причине, что одна спорынья вызвать такие массовые сожжения не может. Она, собственно, сама по себе вообще ничего вызвать не может. Лишь подготовить почву для внушения — породить страхи, агрессию, заторможенность сознания и галлюцинации. А зажечь пламень костров спорынья может только в совокупности с христианством. Только с информационной поддержкой в виде указаний Церкви и тех самых демонологических трактатов, только при христианской нетерпимости к женщинам и при тиражировании откровений сексуально озабоченных монахов, выдумывавших суккубов, инкубов и «дьяволов с раздвоенным членом» — для лучшего проникновения во все слабые места истинной христианки. Количество таких «откровений» и нередкие случаи одержимости в монастырях свидетельствуют о том, что «мир Босха» существовал в воображении не только этого знаменитого художника, и что даже святые отцы, монахи и монахини черным хлебом не брезговали, хоть и не положено было. Для руководителей же Церкви спорынья, вероятно, лишь инструмент, облегчающий достижение цели. Все тот же вопрос «установки»: как использовать галлюцинации и куда направить агрессию. Ведь надо, чтобы еще и народ поддерживал. А то вдруг, сохрани Спаситель, взбунтуется? (Продолжение следует)

Агнияра: Средневековые ведовские процессы - процессы над ведьмами - и сегодня продолжают смущать умы ученых и тех, кто интересуется историей. Сотни тысяч обвиненных в колдовстве или связи с дьяволом были тогда отправлены на костер. В чем причины столь безумной вспышки боязни нечистой силы, ведовства, охватившей Западную Европу в ХV-XVII веках? Они неясны и ныне. Наука практически всегда рассматривает средневековую охоту на ведьм как нечто вторичное, полностью зависящее от внешних обстоятельств - состояния общества, церкви. [BR]http://etno02.h1.ru/Path-History/Vedmi-2.htm

БелоярЪ: Непорочная "белая дева" и "спасительница Франции" Жанна д Арк. Так ли, ни за что её объявили ведьмой? Существует поговорка: "Скажи мне, кто твой друг и я скажу тебе кто ты!" Так вот - лучшим другом и любовником "благочестивой Жанны" был Жиль де Ре или "Синяя Борода". Маньяк, которого повесили за то, что в его замковом саду было обнаружено 360 трупов изнасилованных и умерщвлённых детей!

Моргиль: Не верится мне в это. Дай первоисточник.

тяпа: Здравия всем! А задайте себе вопрос, как могла крестьянская девушка командовать рыцарями? И ведь они подчинялись ей безропотно, смотрели ей, что говорится, в рот! Просто так такого просто не моглао быть! И другое. Я всё-таки я не могу найти ответ на вопрос, почему произошёл такой всплеск убийств! Неужели люди такие кровожадные? Или они такие тупые, что не видят, что происходит? Это как помрачение! Никак не могу найти ответ на этот вопрос! Вряд-ли виновата спорынья. Скорее временное торжество тварей (БелоярЪ это объяснит более доступно, т.к. это из ингиизма). У нас родноверов есть некоторые разногласия с инглингами (в основном это связано с космическим происхождением белых людей на Мидгарде), однако это частный вопрос, ведь жизнь где-то зародилась, а это уже наш общий вопрос мироздания. И у инглингов и у родноверов в первую очередь ЗНАНИЕ ЗАКОНОВ МИРОЗДАНИЯ И СЛЕДОВАНИЕ ИМ. Да и по большому счёту, какая разница как белые люди зародились, главное - это быть СВАРОЖИЧАМИ, детьми БОГОВ!

Моргиль: Тут другой вопрос, а была ли она крестьянкой? К тому же если у человека есть качества лидера, то в рот спокойно будут смотреть. Особенно если обеспечить поддержку церкви и выигрыши битв, а вот связь с синей бородой, этого обеспечить не может. По поводу происхождения людей. Я вообще больше в старую гипотезу Шемшука верю) тем более он довольно логично её обосновал) Но вот к последним его книгам у меня веры нет.

БелоярЪ: Жиль де Ре упоминается во всех хрониках, художественных произведениях и фильмах, тут и ссылок не надо. Была ли крестьянкой - вопрос интересный и запутанный. Была ли казнена - ещё интересней и запутанней.

БелоярЪ: тяпа пишет: Скорее временное торжество тварей (БелоярЪ это объяснит более доступно, т.к. это из ингиизма) Инглиизм здесь не причём, также как и родноверие. Общий упадок культуры и христианизация привели к торжеству подобной мерзости. Впрочем, она во все времена рвалась к власти. Копни современных власть имущих - Жиль де Ре дитём покажется.

БелоярЪ: СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЕВРОПА. Фрагменты книги Д.Абсентиса "Христианство и спорынья" РЫЦАРИ (Мифы и реальность) «Да, измельчали современные мужички, – думают женщины. – Нет больше благородных рыцарей, готовых бросить к женским ногам весь мир, сразиться ради прекрасной дамы сердца с десятком великанов и любить ее беззаветно всю жизнь. Но приходится терпеть и таких, деваться-то некуда». И тут дамы начинают мечтать о том, какие раньше «были мужчины», как хорошо было бы жить в средневековом рыцарском замке, с прислугой, готовой выполнить любой дамский каприз… И до чего, наверное, увлекательно было наблюдать за турнирами, на которых рыцари бьются не на жизнь, а на смерть за твой носовой платок… Короче, дамы рисуют в своем воображении образ прекрасного романтического героя и мифического «золотого бабьего века», когда женщинам жилось вольготно, а все мужики были не «сволочи» (как сейчас), а благородными кавалерами и рыцарями. Увы, все это не более чем миф, и, повстречай современная женщина на своем пути настоящего рыцаря, поверьте, она была бы в ужасе от этой встречи. Созданный женским воображением и подкрепленный романтическими рассказами образ сильного, красивого и добродетельного рыцаря, беззаветно преданного своей возлюбленной, не имеет ничего общего с реальностью. Слишком уж не похож настоящий рыцарь на того, о ком можно мечтать… Сердцеед в латах Вот как, например, по данным европейских археологов, выглядел настоящий французский рыцарь на рубеже XIV-XV вв: средний рост этого средневекового «сердцееда» редко превышал один метр шестьдесят (с небольшим) сантиметров (население тогда вообще было низкорослым). Небритое и немытое лицо этого «красавца» было обезображено оспой (ею тогда в Европе болели практически все). Под рыцарским шлемом, в свалявшихся грязных волосах аристократа, и в складках его одежды во множестве копошились вши и блохи (бань в средневековой Европе, как известно, не было, а мылись рыцари не чаще, чем три раза в год). Изо рта рыцаря так сильно пахло, что для современных дам было бы ужасным испытанием не только целоваться с ним, но даже стоять рядом (увы, зубы тогда никто не чистил). А ели средневековые рыцари все подряд, запивая все это кислым пивом и закусывая чесноком — для дезинфекции. Кроме того, во время очередного похода рыцарь сутками был закован в латы, которые он при всем своем желании не мог снять без посторонней помощи. Процедура надевания и снимания лат по времени занимала около часа, а иногда и дольше. Разумеется, всю свою нужду благородный рыцарь справлял… прямо в латы. Кроме того, на солнцепеке в латах ему было невыносимо жарко… Но снимать свою броню во время боевого похода бесстрашный рыцарь не рисковал – в смутные времена средневековья было полно киллеров. Лишь в исключительных случаях, когда вонь из-под рыцарских лат становилась невыносимой и под лучами полуденного солнца они раскалялись так, что терпеть уже не было мочи, благородный рыцарь орал слуге, чтобы тот вылил на него сверху несколько ушатов холодной воды. На этом вся рыцарская гигиена заканчивалась. Но наверняка это было райское наслаждение… Что касается пресловутого рыцарского отношения к женщинам, то и здесь писатели-романисты все перевернули с ног на голову. О ком мечтает большинство девиц, ожидающих своего рыцаря на белом коне? О благородном защитнике, всегда готовом подставить свое рыцарское плечо даме, беззаветно влюбленном в нее, оказывающем ей знаки внимания и ради одного ее поцелуя совершающем необыкновенные подвиги. Увы, как свидетельствуют историки, в природе таких рыцарей никогда не было. Защитник чести… Средневековые архивы дают массу свидетельств того, что женщинам во времена рыцарей жилось весьма и весьма несладко. Особенно худо было простолюдинкам. Оказывается, в рыцарской среде было принято во время походов насиловать молодых деревенских девственниц, и чем больше таких «подвигов» совершал странствующий рыцарь – тем больше его уважали. Никакого трепетного отношения к женской чести у рыцарей не было и в помине. Напротив, к дамам средневековые рыцари относились, по нынешним меркам, весьма грубо, абсолютно не считаясь с мнением и пожеланиями последних. Представления о защите женской чести у рыцарей тоже были весьма специфичными: по понятиям того времени каждый рыцарь считал, что его собственные честь и достоинство оскорблены, если он видел женщину, принадлежащую другому рыцарю. Отбить женщину у собрата по мечу каждый рыцарь считал своим долгом. С этой целью он либо сразу бросался в бой, либо, говоря нынешним криминальным языком, «забивал стрелку» конкуренту на ближайшем рыцарском турнире. Причем мнения той, из-за которой разгоралась драка, никто не спрашивал – дама автоматически доставалась тому, кто побеждал в рыцарской разборке.(Продолжение следует).

БелоярЪ: Была ли сожжена Жанна д'Арк? Спустя пять лет после того, как Жанна д'Арк была сожжена на рыночной площади в Руане, в Гранж-о-Зорме, что неподалеку от Сен-Привей, в Лотарингии, объявилась некая неизвестная. Когда у нее спросили, как ее зовут, она ответила, что ее имя — Клод. Она разыскивала двух братьев Орлеанской девы, «один из которых, как сообщает летописец, был рыцарем и звался мессиром Пьером, а другой — оруженосцем по прозвищу Жан Маленький». Поиски увенчались успехом. И, когда братья увидели ее, они очень удивились. Неизвестная как две капли воды походила на Жанну, их покойную сестру! Они принялись ее подробно расспрашивать. Неизвестная сказала, что она и вправду Жанна, Орлеанская дева. И братья признали ее. Так начинается одна из самых удивительных страниц в истории Франции, где нет никакого вымысла, а, напротив, есть почти бесспорные факты. В летописи, составленной настоятелем церкви Сен-Тибо, в Меце, можно найти вот какие невероятные строки — они были написаны в 1436 году, то есть через пять лет после того, как в 1431 году Жанну сожгли на костре: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...» В конце мая 1436 года эта девица объявилась в окрестностях Меца. Там она встретилась с сеньорами, которые поразились ее сходству с сожженной Девой. Не смея, однако, признаться себе в том, что могло обернуться отнюдь не в их пользу, сеньоры решили справиться у людей более сведущих. А кто, как не родные братья Жанны, мог разрешить терзавшие их сомнения? Тем более что жили они как раз по соседству. И как пишет летописец: «...знали, что была она сожжена. Но, представ перед нею, они тотчас узнали ее...» Народ собрался отовсюду. Чудесная весть облетела всю Лотарингию. И бывшие сподвижники Жанны отправились в Мец, чтобы изобличить самозванку. Но, оказавшись лицом к лицу с той, которая называла себя Девой, они падали пред нею ниц и, обливаясь слезами, целовали ей руки. Так поступили сир Николь Лов, рыцарь, сир Николь Груанье и сеньор Обер Булэ. Слова девицы убедили всех в том, что она говорила правду: «...и поведала она сиру Николю Лову многое, и уразумел он тогда вполне, что пред ним сама дева Жанна Французская, которая была вместе с Карлом, когда его короновали в Реймсе». Братья привезли ее к себе в дом. И какое-то время она гостила у них. Им всем было что вспомнить и о чем поговорить! Жанна — давайте называть ее так — складно отвечала на все вопросы, касавшиеся ее детства и дальнейшей жизни, так что уличить ее во лжи и самозванстве оказалось невозможно. Из этого испытания она вышла победительницей. Несколько дней спустя она прибыла в Марвиль и приняла участие в праздновании Троицына дня; ее братья были рядом с нею... Лотарингские сеньоры решили облачить ее в ратные доспехи, поскольку им казалось, что без них она не мыслит свою жизнь. Ей дали коня, которого она «довольно лихо» оседлала, меч и мужское платье. Из Меца она отправилась в Арлон — ко двору великой и всемогущей герцогини Люксембургской. Здесь Жанну ожидало самое главное испытание. Ей предстояло иметь дело уже не с простыми провинциальными сеньорами, а с первой дамой Люксембурга, наделенной высшим правом повелевать не только имуществом, но и жизнью своих подданных... Однако девицу это нисколько не устрашило. И она смело предстала перед великой герцогиней. Та приняла ее, расспросила, выслушала и объявила, что отныне будет ей подругой! Герцогиня пригласила Жанну в свой замок и принялась всячески обхаживать ее. «Будучи в Арлоне, она ни на шаг не отходила от герцогини Люксембургской». Начиная с этого времени можно без труда проследить пути ее странствований. Насладившись поистине королевским гостеприимством герцогини Люксембургской, Жанна отправилась в Кельн — к графу Варненбургскому, одному из самых могущественных сеньоров Рейнланда, который объявил себя ее ревностным сторонником. Граф Варненбургский и его отец приняли Жанну с распростертыми объятиями: «Когда она прибыла, граф, возлюбив ее всем сердцем, тотчас же повелел выковать для нее добрые доспехи». Для того чтобы сильные мира сего поверили, что она действительно та, за которую себя выдавала, Жанне, надо полагать, приходилось подробно объяснять им, как ей удалось избежать казни. На самом же деле ничего подобного не было. Жанна могла сколько угодно рассказывать о своих подвигах, но о том, как ей посчастливилось спастись от костра, она хранила полное молчание. Когда заходил разговор о ее чудесном избавлении, она предпочитала говорить загадками. По возвращении в Люксембург Жанна завоевала сердце лотарингского сеньора сира Робера Армуазского. Он попросил ее руки. Жанна согласилась. И они сыграли пышную свадьбу. Об этом союзе имеется два свидетельства — их подлинность несомненна. В купчей от 7 ноября 1436 года, упомянутой доном Кальме в «Истории Лотарингии», говорится: «Мы, Робер Армуазский, рыцарь, сеньор де Тишимон, передаем в полноправное пользование Жанне дю Ли, Деве Французской, даме означенного де Тишимона, все, что будет перечислено ниже...» Другое свидетельство — два герба, сохранившихся на стене главного зала замка Жолни, в Мерт-и-Мозеле. Построенный примерно в 900 году, замок Жолни перешел в 1357 году в собственность к графам Армуазским. В 1436 году, женившись на Жанне, Робер Армуазский его перестроил и значительно расширил. Тогда-то, судя по всему, и произошло объединение короны и герба графов Армуазских с короной и гербом Жанны. Но можно ли считать, что подобное признание стало венцом славы новоявленной Жанны? Никоим образом. Вслед за многими частными лицами ее признал и весь город. В реестровых отчетах Орлеанской крепости, относящихся к 1436 году, можно прочесть, что некий Флер де Ли, доблестный герольд, получил 9 августа того же года два золотых реала в знак благодарности и признательности за то, что доставил в город несколько писем от Девы Жанны. 21 августа — как явствует из тех же отчетов — в Орлеан прибыл один из братьев Жанны д'Арк — Жан дю Ли. Перед тем он встречался с королем и просил у него разрешения «привезти свою сестру». Привезти свою сестру! Простота этих слов наводит на размышления. Они, бесспорно, свидетельствуют о том, что Жан дю Ли по-прежнему признавал в так называемой Клод свою сестру; больше того, его признание было утверждено муниципалитетом Орлеана. В честь такого события городские власти даже выделили ему двенадцать ливров золотом и устроили для него и четырех сопровождавших его рыцарей пир, на котором были съедены дюжина цыплят, дюжина голубей, несколько кроликов и выпито десять пинт вина. 25 августа посланник, которого Жанна направила с письмами в Блуа, еще раз получил денежное вознаграждение от орлеанских жителей. А месяцем раньше орлеанцы не поскупились снарядить своего посланника в Люксембург, в Арлон, дабы тот лично засвидетельствовал их почтение Деве. Посланник, по имени Кер де Ли, возвратился с письмами, но, пробыв недолго в Орлеане, поспешил в Лош, передал письма королю и снова вернулся в Орлеан. Было это 11 сентября, ему тогда дали денег на выпивку, потому как Кер де Ли «говорил, что его томит великая жажда». Ни в одном из упомянутых документов не высказано ни малейшего сомнения по поводу личности Жанны. О Деве, сожженной пять лет тому назад, в них говорится так, как будто она действительно была жива... Слухи о честолюбивых устремлениях Жанны не могли не дойти до Карла VII. Об этом свидетельствуют многочисленные послания, которые она то и дело отправляла с гонцами к королю. Но король и не думал удостоить ее ответом. Так прошли месяцы и годы. В конце концов Жанне Армуазской, успевшей за это время родить своему мужу двух сыновей, как видно, наскучило праздное существование у семейного очага, так не похожее на ее былую жизнь. В 1439 году она решила отправиться в Орлеан — город, навсегда связанный с именем Жанны, ее победами и славой... Судя по письмам, предварявшим ее визит в Орлеан, графиня Армуазская не должна была встретить на своем пути каких-либо препятствий. В самом деле, до Орлеана она добралась совершенно спокойно. Ее принимали так, как она и мечтала. Словно десять лет назад в этот город вступала со штандартом в руке та же Жанна... И вот она снова здесь. На увешанные хоругвями улицы высыпали толпы народа и громко приветствовали ее. Конечно, она постарела, и все же это была она. В муниципалитете ей также оказали пышный прием — ее накормили и напоили всласть. А подобные торжества обходились отнюдь не дешево. В городских архивах об этом празднестве сохранилась довольно подробная запись: 30 июля на закупку мяса ушло сорок су парижской чеканки. Больше того, в знак благодарности Жанне преподнесли ценный подарок, о чем свидетельствует другая запись: «В память о благе, принесенном ею городу во время осады оного, Жанне Армуазской даруется 200 ливров золотом парижской чеканки». Неужто теперь, после такого триумфа, король вновь откажет ей во встрече? Его приезда ждали с нетерпением, именно в Орлеане должно было проходить заседание Генеральных штатов. Однако Жанна пренебрегла этим событием и накануне покинула город. Тем не менее она написала Карлу VII, что по-прежнему желает с ним встретиться; кроме того, в другом письме она поблагодарила муниципалитет Орлеана за прием, какой был ей оказан. Засим она прямиком отправилась на юго-восток — в Пуату. Там перед нею предстал маршал Франции Жиль де Рэ, преданный друг и верный спутник той, другой, Жанны, которого впоследствии повесят, а потом сожгут по обвинению в колдовстве, извращениях и убийствах детей. Никто не мог знать Деву лучше, нежели ее бывшие сподвижники. Поговорив с Жанной Армуазской, маршал тоже признал ее. Давайте, однако, здесь остановимся. Все эти признания кажутся столь невероятными, что самое время задать главный вопрос: действительно ли Жанна Армуазская была Жанной д'Арк? Быть может, Орлеанской деве и вправду удалось избежать костра?.. Вполне очевидно, что на всякий вопрос необходимо иметь ответ: существует ли в истории факт менее бесспорный и определенный, нежели смерть Жанны д'Арк? О полной страданий жизни кроткой пастушки из Домреми, приведшей своего короля в Реймс и спасшей свою родину, уже столько рассказано и пересказано самыми разными писателями, в том числе и великими, что подвергать сомнению ее смерть кажется столь же нелепым, как и отрицать существование Наполеона. Тем не менее некоторые историки попытались опровергнуть эту историческую истину. Время от времени в свет выходят труды, в которых приводятся как уже известные доводы, так и совершенно новые. Несколько лет назад Жан Гримо попробовал связать эти труды воедино и опубликовал книгу, получившую самый широкий отклик, которая так и называется — «Была ли сожжена Жанна д'Арк?». Несомненно, вопрос о возможном спасении Жанны д'Арк представляет большой интерес. Ведь для французов Жанна, как личность историческая и легендарная, является воплощением всех мыслимых добродетелей. В день Жанны д'Арк всегда можно видеть, как мимо ее конной статуи шествуют толпы ее юных почитателей — начиная от роялистов и кончая коммунистами. И в этот торжественный день в памяти всех французов воскресает незабываемая фраза Мишеле: «Французы, давайте всегда помнить, что наша родина есть дитя, рожденное сердцем женщины, ее нежностью, слезами и кровью, которую она пролила за нас». Однако история пишется не чувствами — сколь бы возвышенны и почитаемы они ни были,— а словами. Если историки смеют утверждать, что Жанна д'Арк смогла избежать смерти, значит, они должны объяснить и доказать, как это могло случиться. А то, что Ж.Гримо и его последователи составляют в ученом мире меньшинство, ничего не добавляет к сути дела и ничего не убавляет. Итак, давайте внимательно и беспристрастно рассмотрим доводы Ж.Гримо и его учеников и попытаемся так же беспристрастно сделать собственные выводы. Сторонники Жанны Армуазской решительно отрицают любое предположение, даже намек на то, что она была самозванка. Как бы мы к этому скептически ни относились, необходимо признать, что, связанные воедино, документы, касающиеся их героини, производят действительно неизгладимое впечатление. Но что это за документы? Прежде всего — и о них мы уже говорили — летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, содержащая свидетельства обоих братьев Жанны д'Арк, мессира Пьера и оруженосца Жана Маленького, а также сиров Николя Лова, Обера Булэ, Николя Груанье, Жоффруа Дэкса, герцогини Люксембургской, «многих жителей Меца» и графа Варненбургского. А вот, пожалуй, самый впечатляющий документ — отчеты крепости города Орлеана. Именно в них содержатся основные доказательства — свидетельства о прибытии в город одного из братьев Жанны и двух герольдов, доставлявших письма Жанны, о появлении в городе самой Жанны, о проведении церемониальных шествий в память о казненной Жанне и об упразднении этих торжеств после прибытия в город Жанны Армуазской. Кроме того, можно привести и архивы города Тура, где говорится о посешении города графиней Армуазской. Наконец, следует упомянуть о гербе в замке Жолни, который, конечно же, не висел бы там, не будь Жанна Армуазская официально признана Жанной д'Арк. На все вышеперечисленные факты — а их важность не подлежит сомнению — нельзя не обращать внимания. Представьте себе, что в один прекрасный день объявляется какая-то неизвестная и называет себя самой известной женщиной Франции — героиней, которую, как все знают, сожгли пять лет назад на костре «после громкого судебного процесса». Она, повторим, не только не подвергается осмеянию как самозванка, но ее признают даже родные братья Жанны. Один из них отправляется к королю и приносит ему эту чудесную весть. Итак, заручившись «всеобщим признанием», самозванка — если она действительно была таковой,— наверное, могла бы попытаться продолжить ратный путь Жанны. Ведь подобная мистификация, хотя и чреватая опасностью разоблачения, сулила ей великую славу. Было бы вполне понятно, если бы авантюристка стала разъезжать по городам и весям королевства и объявлять: «Это я, Жанна, Французская дева». Рассуждая логически, это должно было принести ей не только честь, но и всевозможные выгоды. А неизвестная попросту берет и выходит замуж. И ей не нужно никаких странствий, побед, почета, даров в знак особого признания от городов и деревень. Возможно, истина в том, что этот брак и сам по себе был для самозванки большой удачей: действительно, могла ли желать лучшей доли девица, тем более если она на самом деле была отнюдь не знатного рода? Допустим. В таком случае графиня Армуазская, достигнув своих корыстных целей, могла бы преспокойно почивать на лаврах, «отказавшись от новых дерзких шагов, чреватых для нее разоблачением». Но что делает она? Она спешно отправляет посланников с письмами в Орлеан и к королю, а вслед за тем и сама является в город, где все ее хорошо знали и помнили. «Если бы она не была Жанной, — пишут некоторые историки,— ее поведение было бы не только опрометчивым, но и безумным... Ведь в Орлеане всякий мог ее разоблачить — и люди, дававшие кров настоящей Жанне, и местная знать, и ее родная мать Изабелетта Роме». И, напротив, если бы она была настоящей Жанной, ей непременно следовало бы предпринять это паломничество. «Ведь именно в Орлеане она получила всеобщее признание как героиня; именно в Орлеане одержала она свою первую победу, за которой последовали и другие; именно Орлеан стал колыбелью ее славы; именно в Орлеане ее признали полководцем и главнокомандующей королевской армии; и именно в Орлеане жила ее мать». Наконец, главным доводом защитников графини Армуазской является отношение к ней ее супруга и его родственников. Чем объяснить тот факт, что Робер Армуазский никогда не пытался изобличить лже-Жанну, если та и вправду думала его провести? Как объяснить, что ни сам он, ни кто-либо из его родственников не убрал со стены родового замка герб, прославляющий самозванку? Жан Гриме, последний из сторонников гипотезы о том, что графиня Армуазская была не кем иным, как Жанной д'Арк, писал: «Отношение Робера Армуазского и всей его родни, хорошо известной в Лотарингии, дары, преподнесенные братьям дю Ли, посланникам графини Армуазской, высокие почести, которыми их удостоили, и невозможность массовой галлюцинации у жителей Орлеана — все эти бесспорные факты начисто опровергают точку зрения тех, кто считает Жанну Армуазскую самозванкой. Летопись настоятеля церкви Сен-Тибо, архивы Орлеанской крепости, нотариально заверенные бумаги — все это есть единое и нерушимое доказательство подлинности ее личности; все это с лихвой перевешивает любые предположения, основанные на вероятности». Допустим — пока,— что графиня Армуазская и Жанна д'Арк — одно лицо. Отсюда вытекает важный вывод, а именно: значит, Жанна не была казнена. Каковы же доводы тех, кто считает, что казнь Орлеанской девы — всего-навсего хорошо разыгранный спектакль? Самое достоверное во всей этой истории то, что многие французы не поверили в «Руанский костер». Уже в 1431 году в Нормандии и за ее пределами поползли самые невероятные и противоречивые слухи. Один руанский обыватель, некий Пьер Кюскель, к примеру, рассказывал, будто англичане собрали пепел Девы и швырнули его в Сену, «дабы удостовериться, что она не сбежала, чего они сильно боялись, ибо многие думали, что ей все же удалось бежать». Подобные слухи были столь упорными и живучими, что даже в 1503 году летописец Симфориен Шампье отмечал: «Наперекор французам Жанну передали англичанам, и те сожгли ее в Руане; однако французы сие опровергают». Так же осторожно сообщает об этом и бретонская летопись 1540 года: «В канун праздника Причащения Деву сожгли в Руане — или приговорили к сожжению». Достопочтенный священник, настоятель церкви Сен-Тибо в Меце, тоже осторожен в суждениях: «Как утверждают иные, она была сожжена на костре в городе Руане, в Нормандии, однако ныне установлено обратное». Конечно же, этот священнослужитель нисколько не верит в то, что Жанна д'Арк была сожжена. Как, впрочем, и автор рукописи, хранящейся в Британском музее: «В конце концов порешили сжечь ее публично; но была ли то она или другая женщина, похожая на нее,— мнения людей на сей счет расходились и продолжают расходиться». Что мог видеть народ во время казни? Немного. В тот день на рыночную площадь Руана согнали восемьсот воинов, вооруженных мечами и булавами. И на площади был установлен такой порядок, что «ни у кого не хватило бы смелости приблизиться к осужденной и заговорить с нею». Казнь была назначена на восемь часов утра. Но осужденную, идущую на костер, народ увидел только в девять. На ней был огромный колпак, спущенный до середины носа и скрывавший ее лицо почти целиком; а нижняя часть лица, утверждает летописец, «была сокрыта под покрывалом». Что означал этот странный маскарад? Зачем понадобилось скрывать лицо жертвы, если ею действительно была Жанна? В тот день в Руане сожгли женщину. Однако нет никаких доказательств того, что этой женщиной была Жанна. Стало быть, ее могли и подменить. Историк Марсель Эрвье утверждал, что в ее темнице был подземный ход, через который она, вероятно, и сбежала. Далее он уточняет, что его «утверждение основано на документах следственной комиссии, где подробно описана обстановка места происшествия». Ж. Гримо говорит, что этот подземный ход был «тайным местом», где герцог Бэдфорд встречался с Жанной, о чем ясно сказано в судебном протоколе по этому делу: «И упомянутый герцог Бэдфорд не раз являлся в сие тайное место, дабы повидаться с осужденной Жанной». Конечно, можно допустить, что Жанна бежала или что ее подменили. Равно как и то, что она вдруг объявилась пять лет спустя. Таким образом, не остается ни одного довода против того, что Жанна осталась жива и что она и графиня Армуазская — одно и то же лицо. Но увы! Против гипотезы Ж. Гримо и его последователей в газетах и журналах, как грибы после дождя, стали появляться статьи Мориса Гарсона, Р. П. Донкера, Филиппа Эрланже, Шарля Самарана и Регины Перну. Что же осталось от графини Армуазской после серии этих сокрушительных ударов? Не в обиду будет сказано ее защитникам, но от нее не осталось почти ничего... Конечно, летопись настоятеля церкви Сен-Тибо является, пожалуй, главным свидетельством в ее защиту, однако существует и другой вариант этой же летописи. Впоследствии настоятелю, поначалу, как и все, сбитому с толку, пришлось внести в рукопись кое-какие поправки, и вместо фразы: «В оном году, мая XX дня явилась Дева Жанна, которая была во Франции...» — он написал так: «В оном году явилась некая девица, которая назвалась Французской девой; она так вошла в свой образ, что многих сбила с толку, и главным образом — людей весьма знатных». Что же касается признаний, то можно вспомнить, что во всех подобных историях самозванцев, как правило, всегда встречали с распростертыми объятиями. Так было в случае со лже-смердисами, лже-уорвиками, лже-дмитриями, лже-себастьянами и, конечно же, с лже-людовиками XVII. «Суеверный народ,— утверждает Морис Гарсон,— не желает верить в смерть своих героев и зачастую начинает слагать о них легенды прямо в день их смерти». Но как же быть с тем, что неизвестную признали родные братья Жанны? «Они верили в это,— писал Анатоль Франс, — потому что им очень хотелось, чтобы это было именно так». Это был своего рода самообман. Любой брат сумеет узнать родную сестру, даже если она исчезла пять лет назад. Отношение братьев дю Ли к неизвестной помогает понять один примечательный факт. Спустя шестнадцать лет, в 1452 году, объявилась еще одна самозванка, называвшая себя Жанной д'Арк. Ее признали двое двоюродных братьев настоящей Жанны. Кюре, призванный быть свидетелем по этому разбирательству, заявлял, что оба брата были необычайно сговорчивы, тем более что за услуги, когда девица гостила у них, «их кормили и поили всласть совершенно даром». Напомним, что за письмо от «сестры», доставленное в Орлеан, городские власти выплатили брату Жанны двенадцать ливров... Появление графини Армуазской в Орлеане лишний раз свидетельствует о ее необычайной дерзости. Да, ее там хорошо принимали, но кто? То, что во время визита графини Армуазской мать Жанны д'Арк проживала в Орлеане, можно только предполагать, во всяком случае, утверждать это наверное нельзя. Первое дошедшее до нас упоминание о жизни Изабелетты Роме в Орлеане относится к 7 мая 1440 года — то есть спустя год после визита графини Армуазской. Остается непонятным всеобщее ослепление жителей Орлеана. И все же объяснить это явление можно — на примере такого же массового психоза, имевшего место примерно в то же самое время. В 1423 году в Генте объявилась какая-то женщина в сопровождении «целой армии поклонников», и никто так никогда и не узнал, кто же она была на самом деле: то ли расстриженная монахиня из Кельна, то ли знатная дама при австрийском дворе. Во всяком случае, она называла себя Маргаритой Бургундской, сестрой Филиппа Доброго, вдовой Людовика, герцога Гийеннского, сына Карла VI. Самозванку не только никто не попытался изобличить, но в течение нескольких недель «ей вместе с ее свитой оказывались высочайшие почести, как настоящей принцессе, и при этом ее личность ни у кого не вызывала ни тени сомнения». Больше того: когда король в конце концов решил разоблачить самозванку, никто в Генте ему просто не поверил! Филиппу, не знавшему, какому святому молиться, «пришлось отдать свою сестру под суд и после комичной сцены разоблачения представить ее в истинном свете неверующим, дабы они уразумели наконец, что были обмануты». Теперь давайте попытаемся разрешить самую главную загадку этой истории — казнь Жанны. К сожалению, мы не располагаем протоколами ее допроса, но тем не менее некоторые свидетельства, проливающие слабый свет на эту загадку, все же дошли до нас. Как известно, когда Жанну вели на костер, на голове у нее был бумажный колпак, якобы наполовину скрывавший ее лицо. Это кажется маловероятным. В действительности было принято, если судить по многим миниатюрам и рисункам того времени, воспроизводящим казнь еретиков, осужденным на костер потехи ради нахлобучивали колпаки набекрень. Точно так же «украсили» и голову Жанны. В некоторых свидетельствах очевидцев казни есть весьма точные наблюдения. Жан Рикье, кюре из Эдикура, служивший при Руанском соборе, писал: «И когда она умерла, англичане, опасаясь, что пойдет молва, будто она сбежала, заставили палача немного разгрести костер, дабы присутствующие могли воочию убедиться, что она мертва, и дабы потом никто не смел сказать, будто она исчезла». А вот еще одно свидетельство, не менее впечатляющее,— отрывок из газеты «Парижский обыватель» 1431 года: «Вскоре пламя добралось до нее и спалило ее платье, потом огонь стал лизать ее сзади, и все присутствующие увидели ее совершенно нагую, так что никаких сомнений у толпы не было. Когда же люди вдосталь насмотрелись на то, как она умирает, привязанная к столбу, палач прибавил огня; пламя, точно неистовый зверь, набросилось на ее бренную плоть и поглотило целиком, не оставив от нее ничего, кроме кучки пепла». Но как же пресловутый подземный ход, так волнующий воображение? В действительности... никакого подземного хода не было! В протоколе реабилитационного процесса о тайном подземном ходе, которым якобы пользовался Бэдфорд, навещая Жанну, не упоминается ни слова. Вот как выглядит интересующая нас часть этого протокола в толковании Мориса Гарсона: «У герцога Бэдфорда было некое потаенное место, откуда он мог хорошо видеть Жанну и тех, кто к ней наведывался». А Шарль Самаран объясняет содержание этого текста несколько по-иному. По его словам, герцог Бэдфорд прятался в закутке, откуда он наблюдал, как к Жанне приходили какие-то уже немолодые женщины, дабы проверить, дева она или нет. В самом деле, Бэдфорд вполне мог бывать в темнице, где держали Орлеанскую деву, и предаваться «созерцанию ее», однако место, откуда он наблюдал за нею, было просто убежищем, а вовсе не тайным подземным ходом! Тех же читателей, кто продолжает верить в новоявленную Жанну д'Арк, или графиню Армуазскую, потому что ее-де признали столько людей, мы, видимо, премного разочаруем, и сделать это помогут признания самой самозванки. Из сообщений уже упомянутого нами «Парижского обывателя» известно, что в августе 1440 года народ мог лицезреть во дворце, при королевском дворе женщину, которая в присутствии судебных властей громким и четким голосом призналась, что выдавала себя за Жанну д'Арк, что она не дева, что она обманным путем вышла замуж за благородного рыцаря, родила ему двоих сыновей и что теперь она глубоко раскаивается в содеянном и молит о прощении. Так на глазах у изумленных парижан разрушилась великая легенда. Дальше женщина рассказала, как она убила свою мать, подняла руку на родного отца и потом отправилась в Рим вымаливать прошение у папы; для удобства она переоделась мужчиной, а по прибытии в Италию участвовала, как заправский воин, в ратных делах. Она сообщила, что «на войне убила двух неприятелей». Вернувшись в Париж, она, однако, не пожелала расстаться с доспехами и, поступив в какой-то гарнизон, вновь занялась ратными делами. Быть может, все это и побудило ее выдать себя за Жанну д'Арк? Что ж, вполне возможно! Во всяком случае, ясно, что женщина эта и была графиней Армуазской. О дальнейшей судьбе самозванки мало что известно. Вполне вероятно, что после того, как страсти вокруг нее поутихли, она все же добилась аудиенции у Карла VII, и тот в конце концов вывел ее на чистую воду. Конец этой истории мы знаем более или менее точно благодаря историку Леруа де Ламаршу, который обнаружил в Национальном архиве один бесценный документ. В 1457 году король Рене вручил письменное помилование некой авантюристке, задержанной в Сомюре за мошенничество. Речь идет о какой-то «женщине из Сермеза», и в упомянутом документе сказано, что «она долгое время выдавала себя за Деву Жанну, вводя в заблуждение многих из тех, кто некогда видел Деву, освободившую Орлеан от извечных врагов королевства». Описание самозванки довольно точно совпадает с обликом нашей героини, так что никаких сомнений на сей счет быть не может. Упомянутая авантюристка оказалась вдовой Робера Армуазского. Так был положен конец величайшей из легенд. Ален Деко, французский историк Перевел с французского И. Алчеев



полная версия страницы